Михаил Талалай – Неизвестный Бунин (страница 78)
Книга Ю. В. Мальцева «Иван Бунин» вышла в 1994 г., накануне бунинского юбилейного года – 125-летия со дня рождения, широко отмечавшегося в России и за рубежом. Сейчас он уже позади, и эта рецензия – запоздалый постскриптум к юбилею. Бунинский год в значительной степени прошел под знаком новой книги о писателе. Отклики на нее появились как в печати[31], так и устные, в ходе обсуждений различных проблем на бунинских конференциях. Мнения были различны; выскажем свое, понимая, что оно не вправе претендовать на общую оценку.
На наш взгляд, книга Ю. Мальцева «Иван Бунин» стала событием в потоке научных исследований о литературе конца XIX – первой половины XX в. В ней ясно и полно сказано новое слово о Бунине. Ее доступность (тираж 30 тыс.) и ее научные достоинства способны утвердить мнение о Бунине не только как о холодном парнасце, верном классическим заветам (дореволюционная критика) и стойком художнике-реалисте, «строгом таланте» (советское литературоведение), но, в первую очередь, как о выдающемся мастере, новаторски изображающем неповторимость и незыблемость человеческого бытия.
Конечно, это событие в известной мере подготовлено. Во-первых, статьями и рецензиями Ф. Степуна, чье понимание Бунина наиболее близко Ю. Мальцеву, В. Ходасевича, некоторыми положениями первой монографии о Бунине К. И. Зайцева (1934). Во-вторых, работами отечественных и зарубежных ученых, биографическими штудиями А. К. Бабореко и корректными и глубокими работами О. В. Сливицкой и др., а также научными изысканиями Д. Вудворда и Р. Поджоли. Наконец – и это, пожалуй, главное – вряд ли можно переоценить роль бунинского личного архива, результатом работы над которым явилась эта книга, и помощь хранительницы архива М. Э. Грин, благодарностью которой Ю. Мальцев предваряет свой труд.
Однако масштаб и неординарность работы Ю. В. Мальцева позволяют говорить о ней как о самостоятельном важном этапе в осмыслении личности и творчества Бунина. Прежде всего потому, что Мальцев первый – как это ни странно – исследователь, который поставил себе целью написать историю Бунина-художника, адекватную самому Бунину, его личностным свойствам, душевной организации. Не в подтверждение какой-либо теории и не для того, чтобы на основании бунинского творчества какую-либо теорию создать или какую-либо закономерность обнаружить. Перед нами, если угодно, путь Бунина-художника «изнутри» Бунина-человека.
Такая цель вовсе не отменяет собственной концепции, но диктует подход, при котором превыше всего ставится самосознание и самоощущение художника. Подход задает композицию.
Мальцев начинает не с появления «героя» на свет, его первых впечатлений и затем первых творческих опытов, что давно стало почти каноном для любой писательской биографии, а с того, что формируется задолго до рождения человека и что сам Бунин считал истоком и основой человеческого бытия. Идея памяти и идея рода, прочувствованные Буниным так остро, как никем другим в русской литературе, – главные составляющие его мира – связаны друг с другом теснее, чем может показаться на первый взгляд. Потому что память, по Бунину, не только духовна, но и биологична, физиологична: помнит не только душа, но и «кожа». Мальцев находит очень точные и верные слова: «Память <…> есть некий эквивалент (или прообраз) вечности, бесконечности и всеединства. Она есть особый инстинкт, так сказать – "инстинкт духовный"» (с. 13[32]). В случае Бунина следует ставить равное ударение на обоих последних словах. И также важны слова о памяти как «эквиваленте вечности», «вечном настоящем» (с. 13), ибо для нехристианского, неконфессионального сознания она действительно является залогом, или хотя бы надеждой, на спасение от самых страшных врагов – времени и смерти, – «Существование, лишенное памяти <…> равнозначно небытию» (с. 15).
Можно возразить, что значимость этих категорий в бунинском художественном мире общеизвестна, так или иначе без указания на нее не обходится ни один серьезный разговор о Бунине. Однако здесь (так отчетливо и подчеркнуто в литературе о Бунине впервые!) речь идет о признании памяти (личной) и прапамяти (родовой) абсолютными, верховными ценностями внутреннего и художественного мира писателя.
Для Бунина-художника память – непременное условие творчества. Память сохраняет прошлое, творчество одухотворяет его, наполняет живительной силой и утверждает равноценным (по крайней мере) реальности – именно прошлое: такой категории, как «будущее время», у Бунина нет.
Память в конечном итоге составляет и эстетическую программу Бунина, которую Мальцев определяет как «теорию» (всякая теория у Бунина – в кавычках) регресса. Память отдает предпочтение интуиции и непосредственному знанию перед любым рационалистическим построением (отсюда, в частности, недоверие Бунина к социальным и прочим теориям его времени). Память заставляет молчать перед непостижимостью бытия (по Мальцеву, это главный пункт расхождения Бунина с модернистами). «На уровне языка эта остановка перед тайной и невозможность шагнуть через нее находят свое отражение в столь частых у Бунина оксюморонах» (с. 13).
На примере последнего предложения хочется обратить внимание на метод исследования Мальцева. Для него не существует границ между миропониманием и поэтикой. Рассмотрение внутреннего и художественного миров как органичного целого приводит к постоянной, ни на страницу не оставляемой демонстрации
Если предметом рассмотрения в первой главе было бунинское «надвременное естество», как определяет память о. Павел Флоренский (выражение, приводимое Ю. Мальцевым), то во второй – «Состав души» – речь идет о «наследстве детства» в его творчестве. Это прежде всего «развитие у Бунина того качества, которое можно было бы определить как упоение красотой природы и которое в такой интенсивной степени мы обнаруживаем в русской литературе лишь у Фета и Пастернака. И только у Тютчева находим такое же торжественно иератическое изображение природы, переходящее в мистерию» (с. 30). Вежливо-пренебрежительная улыбка читателя-интеллектуала по отношению ко всему пейзажному во многом объясняет и ныне встречающееся восприятие Бунина как реликтового растения классического заповедника – это заведомо «неинтересно». Исследователь ставит вопрос иначе. Мальцев прав, говоря, что «с Буниным в нашу литературу в этой области <…> вошел профессионализм» (с. 30).
Но этого мало. Описание природы было для Бунина не просто упражнением в точности оттенков и штрихов, а проникновением в единый могучий поток мировой жизни, малой частицей которой является человек.
С обостренным чувством природы связано различение и переживание Буниным двух великих мировых стихий, любви и смерти, ощущение их тайной и грозной связанности, что стало одним из самых сильных аккордов бунинского творчества. Щемящая тоска по красоте мира, чувство несбыточности гармонии, интуитивно и верно знаемой душой, онтологическое одиночество – все эти «знания», полученные в детстве, на всю жизнь остались яркими, характерными чертами бунинского миропонимания.
Ю. Мальцев весьма осторожен (в лучшем смысле слова), определяя отношение Бунина к христианству, и не торопится – наперекор современной традиции – выдать ему в этом плане «охранную грамоту». Чувства мистичности жизни и безграничности своего «я» – не сугубо христианские переживания. Другое дело, что Бунину они были свойственны в необычно высокой степени, но это говорит скорее об их интенсивности, чем о качестве.
Выход из детства сравним для Бунина с утратой человечеством блаженного райского состояния, потерей им первозданной простоты и естественности. Тяга к своему детству – еще одна причина бунинского предпочтения прошлого будущему, которое выражается и в маршрутах его странствий («Все его путешествия – на Восток, к древности» – с. 42), и в его стилистике: «Такие эпитеты как "ветхозаветный", "первозданный" и проч, всегда означают у него качественное превосходство» (с. 43).
Две следующие главы, «Смутность» и «Перелом», носят главным образом биографический и историко-литературный характер. В них примечательны несколько моментов.
Первый из них – рассмотрение бунинской поэзии. Бунин начинал как поэт и проделал значительную эволюцию от юношеских, насквозь подражательных опытов к зрелым и самобытным стихам 1910-х гг. и далее к редким стихотворным миниатюрам, написанным уже в эмиграции. Как известно, Бунин неоднократно заявлял, что для него нет различия между прозой и поэзией, но при этом осознавал себя как «прежде всего поэт»[33]. Тем не менее для большинства исследователей, и для Ю. Мальцева в том числе, Бунин – «прежде всего прозаик» (с. 162). Анализ лирики Бунина, убедительно подтверждавший рассуждения в первых главах, затем в самом общем виде вплетается в авторскую концепцию бунинской модерности (гл. 5) и в итоге главным образом дополняет те выводы, которые Мальцев делает на основании бунинской прозы. В дальнейшем следует замечание, что стихи Бунина «не столь оригинальны, как проза», и затем список уже известных черт бунинского поэтического стиля: приближенность к разговорной речи, сочетание намеренной традиционности с определенными новшествами в метрике и рифмах, разнообразие ритмического рисунка, пластичности описаний, наконец, «мужественная ясность стоицизма» и т. д.