Михаил Талалай – Горькая истина. Записки и очерки (страница 40)
Видел я на днях в Ницце Аннушку. Она давно уже стала Анной Ивановной, теперь она восьмидесятилетняя маленькая старушка, по-прежнему живая, умная и расторопная.
— Да, Николай Николаевич, — вспоминает она, обращаясь ко мне, — хорошие были господа, тихие, ласковые, настоящие дворяне. Барин доктором был, царскую семью лечил и великих князей. А сама я новгородская, крестьяне мы, с ними в Петербург приехала, когда еще совсем молодая была. Очень я их любила — хоро-о-шие были господа, как родные. Царство им Небесное. Оченно было жалко от них уходить, но решила я сюда в Ниццу к больной генеральше поехать. Как ехала, без языка говорите? Мир не без добрых людей, по пути показывали и помогали, а как приехала сюда уже поздно вечером, так я к генеральше то и пришла на квартеру, — я ведь знала, где она живет. Так и стала я у нее служить. А мои господа из России? Писали часто, писали прежние мои родные, милые господа, вот посмотрите — печатными буквами писали, чтобы я могла, сама читать, не научилась ведь я читать по писанному. Бережно я их храню, их милые письма, а иногда беру снова читаю и плачу. Отвечала ли? Как же, как же и тоже печатными буквами. Так и жили мы с генеральшей. И уж не помню, сколько годов прошло, но вот случилось это большое несчастье, война с германцами. И нам тяжело стало жить. А потом однажды узнали мы с генеральшей, что Батюшки-Царя в России не стало, — поплакали мы, а вскоре пришло известие, что денег из России больше нельзя получать. „Ну вот, — сказала генеральша, — пора нам, Аннушка, помирать“. А я ей говорю: „Зачем же, барыня помирать, помереть всегда успеем!“ — „А как же быть, Аннушка?“ — Да очень просто, барыня, — квартера ваша большая, возьмем жильцов с пансионом, я буду готовить, а вы, барыня, не волнуйтесь, это для здоровия вредно, я всё устрою». Да, да, вот так и жили. Генеральша всё болела, водянка у нее была, а потом и померла. И так мне ее было жалко — хоро-о-шая была барыня, сердечная, ласковая; похоронила я ее как полагается, отпевали в соборе с архиереем, с протодьяконом нашим, с певчими, честь честью.
А что потом-то? В Россию? Я-то в Россию? А зачем мне было ехать в Россию, загубили ее злые люди, церкви разрушили, много народу побили, есть стало нечего, в России-то! Нашла я себе работу в Ницце.
Всякую я кухню знаю, и русскую, и французскую, и итальянскую. А мои прежние господа мало стали писать из России, — так, живем дескать, слава Богу, тебя, Аннушка, любим и вспоминаем. И только. Поняла я, что из ихней квартеры их прогнали, и что жить им стало тяжело, даже голодать бедненькие стали! И так мне их стало жалко. Вспоминала их часто и всё плачу, плачу… Узнала я, что посылки продовольственные в Россию посылать можно. Вот и стала я им к большим праздникам, а то и просто так, когда могла, посылать то ветчинки, то колбасы, то маслица сливочного, рису, сахарку, то просто сала, знаете, вроде, как малороссийского. А иногда напишу им письмо моими печатными каракулями, возьму конвертик, чтобы синий был изнутри, да и положу бумажку в пять долларов. Доходили ли? Доходили, отвечали они мне, — ублажила ты нас, родная Аннушка, порадовала нас, балуешь ты нас всякими вкусностями. А какие уж тут вкусности, когда кушать нечего! А вот и письма ихние, смотрите, как ровно написано, словно в газете. Читаю я их, — такие были господа хочу, плачу, — такие были господа хоро-о-шие, до-о-брые, ла-а-сковые, настоящие дворяне. Потом? Потом перестали писать. И я тоже перестала, мне сказали, что вы, Анна Ивановна, тоже, не пишите, пока они не напишут. С тех пор поди больше двадцати лет прошло, опять большая война была в России, наверное, все они уже померли — старше меня были. Ну вот, всё вам рассказала, Николай Николаевич, теперь пойду. Куда же? Да вот, Рождество скоро наступает, надо всё приготовить. Я ведь в одной комнате со старой няней живу. Ей 92 года. Она всё лежит, да лежит и молчит. А я ее спрашиваю — тебе чего надо, няня? А она говорит — ничего мне, милая, не надо, всё у меня есть. Ведь я-то ее и помою, и причешу, с кухни ей всё принесу и покормлю. Да еще одна старая дама с нами в комнате живет, в России начальницей гимназии была. Довольны ли мы? А то как же? Так хорошо живем: светло-о-о, чисто-о-о, тепло-о-о. Вот к Празднику у нас, у старух, угощение надо приготовить, всё убрать, в церкву сходить, чтобы всё было честь честью. Как раньше в России бывало…
Парижское Управление делами Русской эмиграции (Письмо в редакцию)
Глубокоуважаемый Василий Васильевич[204], С большим интересом прочитал в «Часовом» 564 от июня 1973 года информацию под заголовком «Исторический архив», касающуюся «Управления делами Русской эмиграции в Париже» во время немецкой оккупации Франции.
В приводимом документе имеются немало неточностей, но в целом многое соответствует действительности. Обвинения докладчика в проведении Управлением не только национальной, но даже и монархической акции достоверны, что явно шло в разрез с захватническими целями национал-социалистической партии в России.
Вы знаете, что я сотрудничал в «Парижском Вестнике», издаваемом Управлением. Но я работал также в конторе этой газеты, помещавшейся в одной из комнат Управления, служа для связи между Ю. С. Жеребковым и типографией, что мне позволяло в какой-то степени быть в курсе дел Управления.
Мне удалось сохранить полный комплект «Парижского Вестника», а что самое главное — счетоводство газеты е ежемесячными отчетами ревизионной комиссии е соответствующими подписями. Газета не только себя окупала, но приносила доход.
Делаю мои заметки в порядке текста вышеназванной докладной записки.
Автор докладной записки совершенно прав, повторяю это еще раз, утверждая, что направление руководимого Жеребковым Управления не соответствовало колониальной политике национал-социалистов в России.
Начнем с кабинета Жеребкова. На стене на почетном месте висел портрет императора Александра Второго. В одном углу стоял русский трехцветный национальный флаг, а в другом Андреевский. На письменном столе портрет генерала Краснова. А где-то красовался небольшой портрет Гитлера.
Отец Ю. С. Жеребкова был полковником Лейб-Гвардии Казачьего Его Величества полка, то есть однобригадником генерала Краснова, был расстрелян большевиками в начале революции. Да, Жеребков был танцором при одной из русских оперных трупп в конце двадцатых годов. Затем он проживал в Германии в окружении генерала Краснова.
Совершенно верно: генерал штаба, полковник П. Н. Богданович был заместителем Жеребкова, а также и ответственным редактором «Парижского вестника», который в последнее время издавался полковником Н. В. Пятницким при просмотре оттисков самим Жеребковым, после чего газета печаталась, чему я был свидетелем, то есть что немецкой цензуры не было.
Не знаю точно, какую должность занимал ротмистр Рогович Кавалергардского Ее Величества полка. Неизвестна мне и принадлежность генерала Витковского[205] к сотрудникам Жеребкова[206].
В те тяжелые времена немецкой оккупации парижане пустились в спекуляцию чудовищных размеров, тогда как в провинции имелось в изобилии необходимое продовольствие. А потому и русских можно было разделить на 3 категории: 1) на недоедающих; 2) с достатком и 3) спекулянтов. Разумеется, что Жеребков проводил концы недели не с недоедающими.
Действительно, группы офицеров-добровольцев были отправлены на фронт в германскую армию в качестве переводчиков. Они были одеты в солдатскую форму, но без погон; не пришлось слышать, что Великий Князь Владимир Кириллович принимал какое-либо участие в этой отправке. Мне также неизвестно, что Ротмистр Гоштовт[207] и РОВС принимали участие в этой отправке. Но ротмистр Гоштовт организовал «Русское Национальное Движение», возглавляемое князем Бековичем-Черкасским[208] (мусульманином), бывшим командиром Лейб-Гвардии Кирасирского Его Величества полка. На членских карточках было изображение российского императорского двуглавого орла. Ротмистр Гоштовт читал доклады о положении на «Восточном фронте».
Но, сколько помнится не прошло и года, как эти офицеры начали возвращаться в Париж — немцы их демобилизовали. Возвратившиеся молчали как рыбы, но было понятно, что, увидев в России безобразно дикое обращение немцев с русским народом, они заявили свое желание прекратить свою службу в немецкой армии. Можно лишь удивляться, что немцы с ними круто не расправились. Конечно, можно недоумевать, что эти офицеры поехали на Восточный фронт, будучи недостаточно информированы, что их там ожидает. Дело в том, что немцы сначала держали Управление в полном неведении даже о начале РОА генерала Власова. Так, например, воззвание этого генерала было напечатано в «Парижском Вестнике» в переводе из итальянской газеты!
Автор этой докладной записки совершенно прав: немецкая политика на Востоке требовала закрытия «Парижского Вестника» — уж слишком национального направления была эта газета. А потому Жеребкову даже приходилось, по дипломатическим соображениям, снижать патриотический пыл сотрудников газеты, зачастую открытого монархического направления.
На средства газеты были наняты два смежных зала для доклада генерала Малышкина[209], этого ближайшего помощника генерала Власова 24 июля 1943 года, на котором присутствовало около четырех тысяч русских эмигрантов. Были представители немецкого командования, а также и Гестапо. Речь генерала Малышкина была столь патриотически национальной, что вызвала беспокойство немцев, а затем и меры воздействия. Арестов не последовало, но газета была обезврежена: немцы отдали ее под контроль бывшим красным офицерам, которые в свое время с энтузиазмом приняли Октябрь. О монархическом направлении следовало начисто забыть. Газета перешла на новую орфографию и вскоре обратилась в казенный пропагандный листок.