Михаил Талалай – Бриллианты и булыжники (страница 68)
Внимание трех государей к мышлению и творчеству Л. Н. Толстого, глубокое уважение к нему с их стороны не раз подчеркнуто на страницах обоих томов воспоминаний: Александр II рыдает над «Севастопольскими рассказами», Александр III не только вопреки постановлению цензуры разрешает постановку «Власти тьмы», но во всеуслышание объявляет ее «прекрасной пьесой». Более того, он, этот монарх, заставивший «подождать Европу», для встречи с выполняющей поручение Толстого его женой сам посещает ее и интимно беседует с ней; государь Николай II принимает даже детей Л. Н. Толстого на личных аудиенциях и так же интимно беседует с ними.
Враждебность Л. Н. Толстого революции также не раз подтверждена на страницах книги его дочери. «Толстой никогда не увлекался революционными течениями», пишет она, «хождение в народ, народничество Михайловского, революционный героизм террористов, организация “Земли и воли” – всё это было ему непонятно и чуждо. Толстой знал, что по существу народовольцы не знали народа и смотрели на него, как на темную массу. Слова “народ”, “народное” в устах этих не понимающих сущности русского народа людей раздражали Толстого». Его дочь свидетельствует и о том, что на склоне своих лет Л. Н. Толстой, протестуя против русско-японской войны, как всякой войны, всякой формы убийства, глубоко переживал ее, как русский патриот, пламенно реагировал на ее ход, и наши неудачи в этой войне потрясали и угнетали его.
Много строчек из книги А. Л. Толстой можно взять для опровержения лживого взгляда на политические воззрения Л. Н. Толстого, утвержденного в русском обществе «прогрессистами». Но размеры рецензии заставляют ограничиться лишь его характеристикой социализма. «Социалисты видят в трестах, синдикатах осуществление или движение к осуществлению социалистического идеала, т. е., что люди работают сообща, а не врозь. Но работают они сообща только под давлением насилия… (социалистические) тресты произведут рабство, от которого, освобождаясь, рабы будут разрушать эти, не ими установленные тресты». Можно ли после этих слов считать Л. Н. Толстого в какой-либо мере даже каким-то «христианским социалистом», которых в природе не существует и существовать не может, т. к. материалистический социализм полностью враждебен всем видам и формам христианского мышления и чувствования.
Младшая дочь гр. Л. Толстого Александра Львовна была при его жизни самой пламенной и ортодоксальной последовательницей его идей из всей семьи Толстых. В ходе глубокой драмы, тяготевшей над семьей великого писателя, его разделе с женой Софьей Андреевной, вызвавшем и разделение всей семьи на два враждебных лагеря, она всецело принадлежала к сторонникам отца, одобряя и морально подкрепляя его далеко не всегда справедливое отношение к горячо любившей его, но тоже не всегда тактичной Софье Андреевне. Но почти полвека, прожитых Александрой Львовной со дня кончины ее отца, многое изменили и в ее личном сознании и в ее отношении к пережитому. Житейская мудрость – неизменная спутница старости. В своих воспоминаниях А. Л. Толстая переоценивает многие действия своей молодости, смотрит на прошлое объективно, бесстрастно, умеет понять и простить то, к чему в молодости она относилась непримиримо. В силу этого, ее книга полна любви и теплоты теперь уже не только по отношению к отцу, но и к матери.
Два тома семейной хроники «Отец» не содержат в себе каких-либо сенсационных «разоблачений» о жизни великого писателя, но читатель находит в них ряд мелких подробностей этой жизни и богатырская фигура Льва Толстого оживает в его памяти с предельной ясностью. Но некоторые «новости» в ней все-таки есть. Таковы, например, сообщения Александры Львовны о глубоком уважении, которым пользовался Л. Н. Толстой в царской семье не только со стороны мягкого и деликатного Государя Николая Александровича, но и со стороны твердого, порою сурового Императора Александра III, которому, кстати сказать, Л. Толстой писал безусловно дерзкие письма. Приходится пожалеть, что, на наш взгляд, недостаточно полно обрисована темная роль Черткова в семейной драме Толстых, и вместе с тем порадоваться тому, что Александра Львовна в последних главах книги «Отец» упоминает о замолчанном либеральной прессой того времени стремлении великого писателя к воссоединению с православной Церковью, неясно, но всё же выраженном им в последние часы его жизни, а так же и о шагах, предпринятых православным духовенством (старцами Оптинской пустыни) к возвращению его в лоно Церкви. Книгу «Отец» гр. А. Л. Толстой следует прочесть как почитателям великого писателя Земли Русской, так и тем, кто до сих пор носит в своем сердце враждебное по отношению к нему чувство.
«Чехов»
Подавляющее большинство биографов А. П. Чехова, порою в силу поверхностности своего анализа, но в большинстве случаев умышленно, вследствие своей «прогрессивной» узколобости, зачисляли покойного писателя в ряды атеистов. Некоторые внешние основания они к этому имели. А. П. Чехов и сам не раз говорил о своем безверии, и, в спорах с Сувориным, становился на общепринятую тогда в либеральной среде материалистическую точку зрения. Эти его слова заставляли бледнеть такие моменты в его жизни, как, например, одинокие часы в Новодевичьем монастыре, проведенные там писателем в начале его болезни, выстроенную им в Мелихове церковь и семейный хор Чеховых, по его инициативе певший там Светлую Христову Заутреню. Но «каждая душа человеческая по природе своей христианка» – писал Тертуллиан, и это его утверждение мог бы смело поставить Борис Константинович Зайцев эпиграфом своей прекрасной, глубокой и полной нежной любви к А. П. Чехову книги.
Воспроизводя в своей литературной биографии человеческий облик покойного писателя, Б. Зайцев не гонится за обилием подробностей, и многие, даже крупные факты его жизни, как, например, встречи с Л. Н. Толстым или близость с Максимом Горьким, он почти обходит молчанием, упоминая о них лишь в добавлениях. Б. Зайцев считает их как бы малозначительными, чуждыми наносами в формировании личности А. П. Чехова и безусловно имеет для этого серьезные основания, рассматривая Чехова-человека через призму Чехова-писателя. Ведь именно для покойного Антона Павловича литература была первой и основной частью его натуры, а всё остальное, даже большая и глубокая любовь к О. Л. Книппер – лишь дополнением, приложением к ней.
И вот, рассматривая жизнь А. П. Чехова, как человека, сквозь эту призму, Б. Зайцев не только нащупывает, но точно улавливает и четко определяет «подземную струю» религиозной, чисто христианской направленности, протекающую в глубинах души писателя и, чем дальше, тем сильнее проявляющую себя в его творчестве.
Исток этой струи Зайцев находит в «Степи» – в первом, действительно крупном произведении А. П. Чехова, создавшем ему литературное имя и приведшем в восторг даже не очень склонного к проявлению этого чувства Л. Н. Толстого. Струя, быть может, даже помимо воли самого писателя, поблескивает там нежным, радостным светом, излучаемым так удавшейся ему фигурой доброго отца Христофора, несущего с собою всюду мир, радость и уверенность в Промысле Господнем. «Степь» написана молодым, здоровым, сильным и жизнерадостным Чеховым, наполовину еще даже весельчаком Антошей Чехонте. Но чем больше растет сам писатель, чем шире раздвигаются границы его кругозора, тем эта струя проявляется всё яснее и яснее. Она видна уже в «Чайке», в религиозном порыве исстрадавшейся души ее героини. Она сливается с евангельским словом в «Студенте», журчит сладкозвучными акафистами монашка-поэта в «Святой ночи», отраженно мерцает в утешительных репликах умной и доброй няньки в «Дяде Ване», единственного, по существу, безоговорочно светлого персонажа в этой мрачной, пессимистичной пьесе и, наконец, ярким, лучистым потоком разливается она же, эта подземная до того струя, но вырвавшаяся, наконец, наружу, в лучшем из рассказов Чехова, в «Архиерее», тему которого писатель носил в себе целых пятнадцать лет и смог воплотить ее в слове, только вступив уже в предсмертное озарение.
Это был неосознанный свет высшего мира, Царства Божия, которое «внутри нас есть». Молодому, здоровому, краснощекому Чехову, – пишет Б. К. Зайцев, – мало оно открывалось. Чехову зрелому было, наконец, приоткрыто. Оттого в молодости он не мог написать “Архиерея” (даже “Студент” написан не в молодости). “Архиерей” же есть свидетельство зрелости и предсмертной, неосознанной просветленности».
Золотые слова! Одними ими Зайцев низводит к нулю все обвинения А. П. Чехова в атеизме, но он не ограничивается ими. Исследуя весь творческий путь Чехова, он останавливает внимание читателя на таких, например, кажущихся многим малозначительными деталями, эпизодах, как ночная встреча Липы с мужиками «В овраге», спасительном для всех крике веселого, смешливого дьякона в «Дуэли», оборонившем одного героя от греха, а другого от смерти. Зайцев отмечает и то, что персонажи, которым надлежало бы стать выразителями безрелигиозного, материалистического оптимизма, решительно не удаются Чехову. Таков, например, студент в «Вишневом саду», зовущий к какой-то новой, светлой жизни, но, вместе с тем, в метком портрете Чехова, только нудный и порою смешной неудачник.