Михаил Талалай – Бриллианты и булыжники (страница 56)
Не смогли они сделать свой сборник и активным орудием пропаганды, что требуется решительно от всех выпускаемых в СССР учебных пособий вплоть до текста в арифметических задачниках. Ведь целью пропаганды является внедрение в сознание пропагандируемых определенного мировоззрения или хотя бы политической программы, во всяком случае каких-то конструктивных представлений. Этих конструктивных представлений, преломленных в плоскости устного творчества русского народа, в хрестоматийном сборнике не показано, и, следовательно, вернее будет назвать его не пропагандным, но лишь крайне тенденциозным, а в силу этой тенденциозности далеким от исторической и литературной правдивости, от реальной народной психики, неизменно выражаемой всеми народами всех эпох и всех ступеней развития в их устном творчестве.
Современная российская интеллигенция
Что читает современная подсоветская русская молодежь? Как готовится она вне стен школы к получению звания русского интеллигента?
В качестве педагога, а также и газетного работника мне приходилось на протяжении целого десятилетия 1930–1940 гг. близко соприкасаться с работой общественных библиотек, в особенности школьных и студенческих. По подсчетам библиотекарей, на первом месте по спросу почти всегда стоял М. Горький, главным образом его романы «Мать» и «Дело Артамоновых». На основании этих статистических данных советские внешкольные работники утверждали и утверждают любовь к Максиму Горькому в среде молодежи. Но причина этого спроса его произведений иная: «Мать» и «Дело Артамоновых», «Буревестник» и «Песня о соколе», «Коновалов» и «Челкаш» стоят в программе как средней школы, так и литературных факультетов педагогических институтов, число которых в СССР очень значительно. Прочтение этих произведений безусловно обязательно, т. к. преподаватели литературы в силу инструкций наркомпросов (теперь министерств просвещения) вынуждены усиливать изучение М. Горького.
Ниже него, на следующих по спросу местах, стоят обычно дореволюционные писатели, главным образом Тургенев и Джек Лондон. Те немногие книги этого последнего автора, которые сохранились в библиотеках, зачитаны до черноты.
В данном случае читатель выбирает уже сам, по собственному вкусу и ищет прежде всего подлинной художественной романтики, полностью вычеркнутой социалистическим режимом из жизни русской молодежи, отнятой им у юношества.
Спрашивают и других романтиков, но их почти нет в школьных и институтских библиотеках. Охотно читают дореволюционные исторические романы, в частности «Князя Серебряного». В начале тридцатых годов большим успехом пользовались роман Н. Островского «Как закалялась сталь», по существу тоже романтического характера, хотя написан бездарно и вульгарно. Конечно, всегда в большом спросе «Тихий Дон» Шолохова и повести подражателя ему Первенцева – тоже по существу романтика. Из новых писателей читают еще А. Толстого и Паустовского, но большинство «безупречных в идеологическом отношении» авторов, дающих схемы «идеальных коммунистов», успехом не пользуется.
Но наряду с официальной статистикой библиотек я, как и многие мои коллеги по педагогической работе, пользовавшиеся доверием учащихся, сможем дать некоторые показатели статистики подпольного чтения. Нам нередко случалось видеть у учеников старших классов средней школы и у студентов рукописные тетради стихов. Туда бывали вписаны некоторые стихотворения целиком, некоторые в отрывках, иногда только по несколько строк. Это тайные тетради, обладатели которых скрывали их от зорких глаз комсомольских наблюдателей за поведением молодежи и стражи по охране ее от «бытового и морального разложения».
Чьи стихи записаны в этих тетрадях? Прежде всего Николая Гумилева, книги которого, кстати сказать, продаются иногда тоже подпольно в некоторых книжных магазинах, по знакомству и по очень высокой цене. Рядом с Гумилевым – Есенин, собраний сочинений которого теперь уже не найти не только в школьных, но даже и в общедоступных библиотеках. Далее Анна Ахматова, в особенности в тетрадях девушек (факты эти отмечены мною до переиздания произведений Анны Ахматовой в Советском Союзе), реже стихи Максимилиана Волошина, думаю не потому реже, что внимание к ним слабее, но потому что раздобыть тексты этого поэта значительно труднее, чем Гумилева и Есенина. Изредка попадались ярко контрреволюционные стихотворения неизвестных мне авторов, ходившие по рукам в 1917–1918 гг., например, общеизвестная тогда «Молитва офицера».
В начале тридцатых годов тетради такого рода были очень редки, к концу же стали обычным, широко распространенным явлением.
Я видел их даже у комсомольцев безупречного по партийной линии поведения. Здесь мы снова встречаемся с чертою скрытности, привитой подрастающим поколениям русской интеллигенции давящим на ее психику режимом и одновременно – с нарастанием внутреннего протеста против советской системы.
Ту же направленность к осознанию своего культурного прошлого и отталкивание от насильственно внедряемой коммунистической идеологии мы можем еще более ясно видеть в статистике посещаемости театров, в количестве спектаклей тех или иных шедших в них пьес. Репертуар драматических театров СССР замкнут в рамки своеобразного паритета: 50 % идущих в них пьес должны быть обязательно написаны советскими авторами, т. е. должны быть пропагандными, а другие 50 % уделяются русским и иностранным классикам. В советской прессе, особенно в специальных театральных журналах нередко попадались сообщения о том, что широко разрекламированные, удостоенные высших премий пьесы советских авторов не выдерживают обычно, даже на сценах московских театров, более 10–12 постановок, а на провинциальных сценах даже и это ничтожное число повторных спектаклей снижается до двух-трех, после чего зрительный зал пустует. А между тем провинциальные театры СССР переведены сейчас почти полностью на самоокупаемость и кассовое наличие властно давит на выбор репертуара. Поэтому театры бывают вынуждены, вопреки требованиям местных партийных органов, повышать количество посещаемых зрителями спектаклей, а таковыми оказываются прежде всего те же пьесы, которые имели успех у дореволюционного зрителя: комедии Островского, пьесы Сухово-Кобылина, Чехова и в особенности романтические драмы (снова стремление к романтике) Южина-Сумбатова в тех случаях, когда дирекции всё же удается протащить их сквозь цензуру репертуарного комитета. Из пьес иностранных авторов неизменным успехом пользуются «Коварство и любовь» Шиллера, «Гамлет» и другие пьесы Шекспира, в столичных театрах – сценические переработки произведений Бальзака.
Аналогичную тенденцию можем наблюдать и в опере и в подборе радиопередач, где с каждым годом повышается удельный вес творческого наследия дореволюционных композиторов, вплоть до мало известных даже в предшествовавших революции годах, пребывавших тогда в забвении представителях музыки сороковых годов прошлого века Алябьева, Голенищева-Кутузова и др.
В области музыкального вкуса у современной молодежи тоже есть свое подполье. В семьях, имевших патефоны, обычно пользовались большим успехом запрещенные к продаже, но сохранившиеся или просочившиеся какими-то путями из-за рубежа пластинки с романсами Вертинского, цыганскими романсами в исполнении Вяльцевой, Поляковой, Паниной и Давыдова, а также и ходкие в последние предреволюционные годы песенки Изы Кремер, «Гусары-усачи» и пр. В начале тридцатых годов я попал по делам газеты в г. Фрунзе (Киргизия) и случайно встретил там мою приятельницу, исполнительницу цыганских романсов, протаскивавшую их сквозь репертуарный комитет под видом «этнографической музыки». Моя приятельница обратилась ко мне с просьбой дать о ее концерте предварительную рекламную заметку, т. к. она гастролировала на самоокупаемости, а местный отдел народного образования выпустил афиши о ее выступлении слишком маленького размера, с непривлекательным «этнографическим» заголовком, без перечисления пьесок, вошедших в ее репертуар.
– Хорошо, – ответил я, но с условием, чтобы Вы ни в коем случае не пугались того, что будет напечатано в газете. За материальный успех вашего концерта я ручаюсь.
В день ее концерта в ведущей местной газете «Советская Киргизия» появилась заметка жесточайшего разоблачительного характера, гласившая о том, что под видом «этнографической музыки» репертуарный комитет пропускает «буржуазные пережитки», «дребедень», разлагающую музыкальный вкус советского слушателя, воспевающую сладострастие, угар кутежей и т. д.
Результат этой заметки был таков, что, войдя в концертный зал в качестве рецензента, я не мог найти себе там свободного стула и принужден был сидеть на каком-то обрубке за сценой. В первых же рядах блистал пленум местных партийных организаций и правительственных учреждений, а позади дружно завывала от восторга молодежь…
Таким образом, и в области внешкольного культурного развития современной русской подсоветской интеллигенции мы можем установить тот же полный крах всех попыток создания социалистического психического типа, можем видеть яркие проявления отталкивания от насильственно прививаемых молодежи коммунистических схем.