Михаил Талалай – Бриллианты и булыжники (страница 29)
Севастополь 15 июня 1855 года. Артиллерийский офицер граф Л. Толстой, сражаясь за честь России на стяжавшем бессмертную славу 4-м бастионе, записывает в своем дневнике: «Получил письмо и статью от Панаева. Мне польстило, что ее читали Государю». Речь идет об очерке «Севастополь в декабре 1854 году», прочитанном в интимном придворном кругу. Государыня расплакалась, а Государь приказал перевести этот очерк на французский язык. В том же дневнике в те же дни Л. Толстой пишет: «Боже, благодарю Тебя за то, что Ты так верно ведешь меня к добру. Не остави меня, Боже!».
Но в том же Севастополе 4-го августа того же года Толстой пишет, кажется, единственное свое стихотворение – сатирическую песенку о бездарных генералах: бароне Вревском, Реаде, Бекопе, позорно проигравших из-за личной друг к другу неприязни битву на Черной речке. Эту песенку распевало тогда всё боевое офицерство осажденного Севастополя, но тыловое начальство взяло ее автора на замечание, что отозвалось на его службе.
Так намечаются три исходные точки, поставленные мною в заголовке этой статьи: Царь-Освободитель и писатель Л. Толстой, душевно сближенные взаимным пониманием, между ними – первые камни стены – средостения.
«Традиции класса, военного круга, преданность Государю… сильны в нем», напишет о Толстом почти через сто лет его любимая дочь Александра Львовна в своей книге «Отец»[46].
Тула, 3 сентября 1858 год. Только что закончился дворянский съезд, на котором обсуждалось уже принятое Царем-Освободителем решение освободить крестьян.
«Были выборы. Я сделался врагом своего уезда», записывает в дневнике Л. Толстой.
Почему это произошло? Ответ мы найдем в его письме к Б. Н. Чичерину: «Всю жизнь ничего не делать и эксплоатировать труд и чужие блага… скверно, ничтожно, может быть, уродство, пакость».
Вспомним, что великая реформа Царя-Освободителя была осуществлена Им вопреки противодействию значительных групп дворянства и тогда станет понятным, что взгляды на крепостничество, выраженные Л. Толстым в письме к Чичерину, не могли не возбудить к нему вражды со стороны этих групп.
Стена растет. По приказу шефа жандармов князя Долгорукова и ген. Потапова тульский жандармский полковник Дурново производит обыск в Ясной Поляне. Он разыскивает скрытую якобы там Толстым подпольную типографию, на которой печатаются антиправительственные прокламации. Основание для обыска – нелепый донос пропойцы, сыщика Шипова. Обыск, сделанный в отсутствии Л. Толстого, приводит его в исступление.
Что же возмутило Толстого? Несомненно, что некоторую роль играла оскорбленная в нем гордость аристократа, но главную – чувство несправедливо заподозренного верноподданного. Это ясно из того, что первым побуждением Л. Толстого было писать Государю, искать у него справедливости и управы.
«Я не преступник, я могу прямо нести голову или стараться разуверить Государя», пишет он в Петербург своей тетке, «как мне написать, как передать письмо Государю?» – спрашивает он ее.
Разве это не крик монархиста, верящего в высшую монаршую справедливость, но и сознающего, что «до царя далеко»?
Стена. Толстой видит ее ясно: «Я пишу это письмо обдуманно… с тем, чтобы вы показали его разным разбойникам, Потаповым и Долгоруким, которые умышленно сеют ненависть против правительства и роняют Государя во мнении его подданных».
Многие бились тогда головой о ту же стену и многие из них разбили о нее свою веру в справедливость и милосердие Царя.
«Я прошу только о том, чтобы имени Вашего Величества была снята возможность укоризны и несправедливости и чтобы были, ежели не наказаны, то обличены виновные в злоупотреблении этим именем», пишет Л. Толстой Государю. Мог ли так написать тот, кто не чувствовал себя, не сознавал себя верноподданным?
Письмо было прочитано Тем, кому оно было послано, и понято Им. Шеф жандармов был вынужден указать тульскому губернатору, что «Его Величеству благоугодно, чтобы помянутая мера (т. е. обыск. –
В те же годы Л. Н. Толстой пишет «Войну и мир». Кто не помнит замечательных страниц этой книги, на которых Толстой с исключительной правдивостью и силой описывает восторг Николая Ростова при виде Государя, переполняющую его любовь к Царю, стремление умереть за него, что кажется Ростову высшим счастьем. «Ростов был влюблен в царя, и не один он испытывал это чувство», пишет Толстой. Мог ли автор так полноценно выразить эти чувства, если бы не пережил их сам?
«Разве мы не узнаем Толстого в Николае Ростове?» – напишет потом его дочь Александра Львовна, опровергая этим большинство «прогрессивных» литературоведов, утверждающих, что автор «Войны и мира» отразил себя самого только в образе Пьера Безухова, якобинца и масона, полностью оторванного от русских народных корней (что подчеркнуто Львом Толстым), в то время как Николай Ростов «нашел себя» (так же как и Лев Толстой) именно в гармоничном сращении с народной средой, что ясно показано в заключительных главах «Войны и мира».
Зенит славы писателя. Потрясающая трагизмом своей правдивости драма «Власть тьмы» закончена им, но цензура чиновничьего средостения не только не допускает ее на сцену, но и запрещает для печати «ввиду ее скабрезности и отсутствия всякой литературности», как мотивирует запрет глава управления по делам печати Е. М. Феоктистов.
Однако пьеса в списках ходит по рукам и замечательный чтец А. А. Стахович (отец думцев М. А. и А. А. Стаховичей)[47] читает ее в доме министра двора графа Воронцова-Дашкова[48] самому Государю Александру III и всей Царской Семье.
– Чудесная вещь, – говорит потрясенный пьесой Царь.
После этого Александринский театр приступает к ее постановке, но глава средостения того времени К. П. Победоносцев обращается к Государю с истерическим письмом, требуя запрещения. Государь принужден уступить средостению, и лишь сын его в 1895 году при ослаблении влияния К. П. Победоносцева разрешает постановку пьесы. За этот промежуток «Власть тьмы» прошла почти на всех главных театрах Европы, и каким богатым материалом служил ее запрет в России для врагов русской монархии!
1891 год. Голод в нескольких губерниях Европейской России, постигший их исключительно вследствие замалчивания бюрократией его угрозы, ведомственных отписок о благополучии на запросы из Петербурга. Л. Н. Толстой устремляется на помощь голодающим. Нужны деньги. Он обращается к русской общественности через печать и отовсюду притекают пожертвования. Совместно с ним выступают лучшие силы национально-почвенной интеллигенции того времени: Н. С. Лесков, Вл. Соловьев, профессор Грот и др. Но не дремлет и средостение. Стараясь оправдать свой промах в глазах Государя, бюрократия стремится представить Монарху помощь голодающим, как революционное движение. «Теперь у этих людей появились новые фантазии, возникли новые надежды на деятельность в народе по случаю голода», пишет Государю тот же К. П. Победоносцев. «Социалисты и анархисты основывают на голоде самые дикие планы… Немало людей, хотя и не прямо злонамеренных, но безумных, которые предпринимают проводить в народ свою веру и свои социальные фантазии под видом помощи». «Толстой написал на эту тему безумную статью». Газета средостения «Московские ведомости», извращая слова Толстого при переводе его английской статьи на русский язык, поднимает против него ожесточеннейшую кампанию: «Письма графа Толстого не нуждаются в комментариях: они являются открытой пропагандой к ниспровержению всего существующего в мире социального и экономического строя. Пропаганда самого разнузданного социализма… Граф открыто проповедует программу социальной революции…». За Толстым и его помощниками учрежден строжайший полицейский надзор. В «кругах» говорят о ссылке их в Сибирь или заключении в крепость. Всё это раздувается заграничной, враждебной русской монархии, печатью, а в России подлинные революционеры получают возможность оперировать именем Толстого, его авторитетом в своих целях. Кто виноват в этом?
Но Монарх? «Знавший свое ремесло» Царь-Самодержец Александр III? Как поступает он?
Ознакомившись с работой Л. Толстого в личном разговоре с его теткой А. А. Толстой, Государь приказывает «не трогать Толстого и не мешать его делу».
«Высшая власть была всегда особенно благосклонна к нашей семье», свидетельствует Софья Андреевна Толстая в заграничной печати. Вел. Кн. Сергей Александрович советует Л. Н. Толстому дать опровержение, несмотря на то, что цензура средостения не пропускает его статей.
Но был ли Толстой в какой-либо мере социалистом?
«Социалисты видят в трестах, синдикатах осуществление социалистического идеала, т. е., что люди работают сообща, а не врозь», пишет он, «но работают они сообща только под давлением насилия. Какие доказательства на то, что они также будут работать, когда будут свободны? Гораздо вероятнее, что тресты произведут
Не только социализм, но все революционные и даже либеральные течения того времени враждебны Толстому: «Я равнодушен к теперешним либералам, которых презираю от души… Прокламации Герцена, которые я презираю, которые я не имею терпения дочесть от скуки. Это факт – у меня раз лежали неделю все эти прелести – прокламации и “Колокол” – ия так и отдал, не прочтя. Презираю не для фразы, а от всей души», пишет Толстой своей тетке. «Толстой не сочувствовал этому течению (народовольцам. –