Михаил Свободный – Ты – моё (страница 1)
Михаил Свободный
Ты – моё
«Ты – моё»
Посвящается той,
чьё имя навсегда в моем сердце.
Армине, я люблю тебя,
ты изменила мою жизнь.
В измученном теле взорвался тротил,
Образуя на сердце огромные трещины.
А меня почему-то никто не спросил,
Когда повстречалась мне лучшая женщина.
Здесь могли бы рождаться слова,
Возможно, я даже выпускал бы их строфами,
А на календаре пятнадцатый день миновал
Последнего месяца осени.
Специально ломая стихотворный размер,
Сея хаос в изнеженном сердце поэта,
Добавится строчка –
Даешь беспредел!
А мне? А мне ничего не добавится с этого.
Не люблю, когда мною движут мечты
И чувства вихрем путают голову.
Я не знаю, как скоро исчезнешь ты,
Но дождливый день всегда сменит солнечный.
Все пройдет с последним рассветом,
Даже дождь когда-нибудь заканчивается.
Я могу не знать в точности, где ты,
Но всегда помню, как ты улыбаешься.
За промерзшим окном, взявшись за руки,
Сошлись снежинки в медленном танце.
На земле их встречает подарками
Пар из люков открытых канализаций.
Не читая текста преамбулы,
Кровью подписываюсь в углах.
Отдаю душу самому прекрасному ангелу
В длинном платье и на дьявольских каблуках.
Я бы могу написать поэму на тридцать девять
Листов. Мелким почерком, но сколько бы мне ни писать
Поэзии. О тебе, моя королева,
Все равно ее больше найдется в твоих глазах.
I
Здравствуй, друг. Почему «друг»? Все просто – я впервые рассказываю эту историю полноценно, абсолютно честно, без прикрас и умалчиваний. Рассказываю тебе, представляешь? Иного слова кроме «друг» предложить для самого себя сложно.
Я сел за ноутбук, не зная, с чего начать свой рассказ, несмотря на то что в голове было множество мыслей, а в сердце – миллион чувств. Это история о любви, боли, сбывшихся и несбывшихся ожиданиях. История о ней – человеке, изменившем мою жизнь. Решив написать книгу, я еще не знал ни окончания нашей истории и будет ли оно, ни даже развития сюжетной линии. Тогда зачем – спросишь ты? Желание того, чтобы как можно больше людей узнали об этой женщине, о силе любви, возможной и в настоящее время, а не только в период жизни Куприна и Бунина, произведения которых я так любил читать в пятнадцать лет, в момент встречи с ней стало таким неимоверно сильным, буквально саднящим душу приятной болью до скрежета под ключицами.
Ты еще здесь? Я рад.
Мне крайне любопытно, как ты выглядишь, человек, читающий эти строки. Может быть, у тебя длинные рыжие волосы и веснушки? Или короткий ежик сине-зеленого цвета и белоснежные зубы? Может быть, ты слегка картавишь или съедаешь окончания слов? Или же напротив – говоришь размеренно и твердо? Ты любишь слушать или говорить? Португальское розовое или ром с колой? Какой или какая ты и почему держишь в руки историю моей жизни – мне не известно сейчас и, вероятно, не станет известно никогда, но в одном лишь я убежден, что касается тебя и меня одновременно. Случайности не случайны – это факт, исходя из которого я знаю, что на последнем слове этой книги, не желая ее закрывать, прощаясь с той зыбкой эфемерностью, окутавшей тебя, ты поймешь что-то важное, кем бы ни был. Поймешь то, что было будто закрыто для твоего сознания прежде.
Первый утренний луч яркого декабрьского солнца просочился, словно усмехаясь над моим состоянием, сквозь плотные шторы. Сон мой всегда отличался небывалой чуткостью, дремота ушла, но глаза открыть было больно.
Этой осенью дождливые дни окутывали Москву, словно тяжелое одеяло, препятствующее солнцу пробиться сквозь серую пелену облаков. Каждая капля дождя, медленно собирающаяся на стекле, отражала скучные будни, растянувшиеся в бесконечность. Улицы выглядели уныло и пусто из окна моей столь же унылой квартиры, а мокрые асфальтированные тротуары блестели, как застежки на ненужной одежде.
Снедаемый тоской, я каждое утро спешил на работу, но с каждой неделей работы было все меньше. Я выходил только ради наблюдений за прохожими, бегущими с языками на плечах по своим делам, пряча лица под капюшонами и зонтами. Лужи на земле отражали осенние пейзажи, но они не радовали, наоборот, притягивали внимание к унылой реальности. Деревья стояли обнаженными и усталыми, как будто уже давно сдались непогоде, а их листья, словно сломанные мечты, безжизненно покоились на земле до сих пор.
В такие моменты мир кажется замерзшим во времени: звуки жизни приглушены, и лишь треск падающих капель нарушает гнетущую тишину. Дождь обнимает всё вокруг, приглушая радость и наполняя пространство безрадостной меланхолией, от которой не уйти. Я дал волю своей меланхолии раскрыться в полную силу.
Неистово раскалывалась голова. В таком состоянии я просыпался последние несколько месяцев, поэтому сразу нашел рядом с диваном какое-то полотенце и вышел в прихожую из спальни попить воды из-под крана. Кот мяукал и пытался ластиться. Подойдя к зеркалу и протерев его полотенцем не первой свежести, я ужаснулся. Третий день пребывания дома давал о себе знать пролежнями на левой щеке, всклокоченными волосами и футболкой в пятнах. Впервые за долгое время я стал по-настоящему неприятен себе и захотел что-то изменить. По-настоящему начать жить иначе, а не на словах или мысленно. Потому что я достиг дна, а если и нет, то, что там ниже – мне узнавать не хотелось. До моего двадцать шестого дня рождения оставалось пять дней.
Я огляделся вокруг – на свои итоги прошедшего года. На кухне стоят пять опустошенных бутылок вина – единственные улики прошлой ночи, словно немые свидетели незаслуженной жизни. Меня тошнило, почему-то болело все тело в общем. В эти минуты мучительных тупых хождений по тёмным закоулкам разума осознаешь, что опьянение – это лишь мимолетная иллюзия, скрывающая правду о том, что жизнь утекает сквозь пальцы, а ты и не живешь вовсе. Засохшие дольки мандарина лежат на клавиатуре ноутбука, включив который, я вспомнил, почему столько выпил. Я начал писать, но читать написанное в пьяном угаре не хотелось.
После душевной боли приходит момент, когда слова начинают течь сами собой, как река, пробивающая путь через камни. Писать книгу – это не просто акт творчества, это способ исцеления. Каждая строчка становится шагом вперед, каждое предложение – каплей, смывающей боль.
Ты садишься за стол, и перед тобой раскрывается пустой лист на экране, словно зеркало, отражающее твою душу. Ты пишешь не для других, а для себя. Слова становятся мостом между прошлым и будущим, между болью и надеждой.
Книга – это не просто история, это твой внутренний диалог, превращенный в текст. Ты берешь свои переживания, свои сомнения, свои слезы и превращаешь их в строки, которые, возможно, однажды помогут кому-то другому.
Писать после боли – это не бегство, это возвращение к себе. Это способ сказать: "Я был сломлен, но я продолжаю идти". И в этом движении есть сила, которая делает тебя живым.
Дома был хаос, иначе и не сказать. Нагроможденные грязные тарелки, казалось, вот-вот, и с грохотом полетят на пол. Чай в заварнике за две ночи стал в прямом смысле слова черным, повсюду фантики от ирисок, салфетки, капли лубриканта, шерсть и пыль. Пол, устланный вонючими тряпками, явно дал бы понять любому соседу, пришедшему за сахаром, что забота об этом доме – давно забытое слово. На паре стен засохли кусочки кошачьего корма.
Обветшалый диван со сломанной спинкой, в котором словно застряли остатки мечты о лучшей жизни, счастье и любви, располагался под тяжёлой занавеской, пропускающей скромные лучи света. С тех пор, как я проснулся, солнце уже не светило так ярко. Для чего этот мир будил меня ежедневно? Я закурил. Каждый предмет в квартире, начиная от застарелых буклетов из супермаркета, заканчивая потухшими свечами, говорит о тех безумных вечерах, когда мои смех и слёзы смешивались в одну сплошную, неразборчивую пьяную фугу.
На столе лежат пожелтевшие фотографии, застывшие в безвременье, записки, открытки и прочая мелочь, фиксируя моменты радости и печали, которые давно растворились в тумане лжи, тоски и молчания. В углу висит телевизор, из которого слышатся мелодии, наполняющие пространство тоской. Ночью у меня был концерт по заявкам. Кроме меня никто не пришел.
Что я сказал бы, если бы пришел сюда в гости? Что подумал бы о хозяине этой квартире, как быстро захотел бы уйти? Затянувшись сигаретой, я понял, что первично обратил бы внимание на царящую здесь своеобразную атмосферу, наполненную противоречием: с одной стороны, острая боль утраты, с другой – стойкое стремление к свободе, пусть даже такой, что навязана зависимостью. Наверное, я снова захотел бы помочь кому-то, чья эта квартира была бы. Но себе я не помогал. Меня передернуло, но я во второй раз подошел к зеркалу.
Объективности ради, стоит сказать, что генетика по внешним признакам сыграла мне на руку. Если бы не ежедневное употребление спиртных напитков, у меня были бы четко выраженные скулы. В студенчестве я любил сотрудничать с фотографами, потому что они, снимая меня безвозмездно, наперебой сыпали комплименты моему абсолютно симметричному лицу. По линии отца, насколько я знаю, во мне текла грузинская кровь, поэтому в добавок к темно-карим глазам и густым жгучим волосам, я дарил женщинам яркие дни и страстные ночи, но никогда сам не испытывал истинного удовольствия. Для меня это была чисто механика, хоть и искусно мной выверенная, физиология – не более. Должно быть, я не считал это проблемой, коль ничего не предпринимал для того, чтобы решить ее.