Михаил Строганов – Московский завет (страница 4)
Вспоминая прошлогоднюю поездку в Италию, с ее лазурным побережьем, где тихие волны баюкают рыбацкие лодки, Ростопчин обмяк и блаженно улыбнулся:
«Хорошая страна Италия, любой Потемкинской деревне фору даст. И жизнь хороша: молись, пей вино и люби. В любой последовательности, точно не ошибешься. Вот и весь житейский устав! А все оттого, что люди не чета нашим, – генерал губернатор припомнил произошедший пренеприятнейший инцидент у французской пекарни. - У нашего брата как запрягать да ехать надо, вечно то кнут сломался, то кучер усрался. Так и живем.»
Федор Васильевич с тоской оглядел опустевшую немецкую слободу. Его взгляд снова зацепился за выглядывавший сквозь тенистый сад дворец Бутурлиных на Яузе. Каждая смена правителя оставила на нем свои следы: так при Анне Иоановне из гордого парусника дворец стал выглядеть как царская конюшня. При любвеобильной Елизавете Петровне он стал напоминать поджидающий веселых гвардейцев бордель. При матушке Екатерине, мечтавшей покорить Европу своей просвещенной монархией, дворец уподобился храму мудрости, а при покойнике Павле Петровиче и вовсе подтянулся в образцовую казарму.
Впрочем, Ростопчину нравились казармы. Правда он не возражал и против парусников, но казарма была чем-то более выверенным и точным, тем же кораблем, только укорененным в землю и с отсеченными излишествами. Вдобавок ко всему в пользу казарм свидетельствовала их независимость от природного своеволия. Здесь не было места ни штилю, ни шторму, ни внезапной течи в трюмах, ни встрече с неведомым чудищем глубин Левиафаном. В казарме круглый год властвовал устав, субординация и подкрепленная шпицрутенами железная дисциплина.
Слегка запущенный по новой романтической моде, сад Бутурлиных принял графскую бричку тишайшей листвой неубранных аллей и неизбывной тоской наступившей русской осени.
В голове Ростопчина отчего-то вновь промелькнула Италия, скользящая по каналу ладья, усатый гондольер на все голоса напевающий популярную песенку Бетховена:
«Пожалуй, стоило тогда на все плюнуть да и остаться в Италии. Пусть весь мир катится кувырком, я за базилику святого Петра уцеплюсь, а в ад не соскользну! – тоскливо подумал граф, наблюдая, как колеса брички безжалостно перемалывают попавшие под них листья. – Нутром чуял, не спасителем Отечества назначит меня император, а всероссийским козлом отпущения! За нелепейшее генерал-губернаторство позволил себя обрядить в шуты гороховые, предводителя дураков! Сто крат было бы лучше утонуть и навеки забыться в итальянской неге!»
Возникавшие видения были упоительны и приятны, хотя и уводили в небытие, как самоубийство римского патриция, когда он одурманенный морфием, в теплой ванне с перерезанными венами убаюкивался песнями небытия.
«Черт знает что! – Собрав волю, Ростопчин решительно прогнал меланхолию. – Наполеон у Москвы, Кутузов драпает без боя, чернь вот-вот взбунтуется. Сам чуть жизни не лишился за понюх табаку, а в голове венецианские напевы крутятся. Хорош генерал-губернатор! Подлинно - сумасшедший Федька!»
Перспектива собственного ничтожества и общественного уничижения вновь пробудила в генерал-губернаторе прежних демонов презрения и гордыни. Жернова безумия вновь закрутились в его голове, перемалывая и перемешивая то, что было прежде, что есть теперь и чего быть никогда не могло.
Глава 3. Ученик чернокнижника
«Побрали бы черти этих Бутурлиных с их зеркальными забавами!», - подумал генерал-губернатор, когда, распахивая дворцовую дверь, наткнулся на собственное отражение.
Переступив порог, Ростопчин неожиданно очутился в зеркальной галерее, выстроенной на манер версальского дворца радости и веселья. Новая реконструкция не затронула ни фасада, ни пристроек дворца, а была проведена изнутри, причем в вычурной манере, которую так не любил Петр, а Екатерина подозревала в недопустимом вольномыслии.
Дворец показался Ростопчину выеденным изнутри червями яблоком, вводящим посетителя в оптические искушения. Он представлял собою лабиринт бесконечно перетекающих друг в друга зеркал, Вавилонской башней сознания.
От несдерживаемой ничем оптической игры любой предмет, находящийся в нескончаемом зеркальном лабиринте, не просто умножался на бесчисленное число копий, но, переносясь из зала в зал, из комнаты в комнату, от пола к потолку приобретал достоверную форму и объем, находясь повсеместно.
Всматриваясь в свою копию на другой стороне, разглядывая притаившихся в темных углах двойников, Ростопчин с омерзением подумал, что точно так же в душе человеческой заводятся бесы, проникая в самые сокровенные ниши с помощью обыкновенных оптических иллюзий...
Ветхий, ссутулившийся старик появился внезапно, возник ниоткуда посреди залы в заношенном стеганом халате и войлочных тапках на босу ногу.
«Выпрыгнул словно черт из табакерки!» - Ростопчин вздрогнул от неожиданности, но тут же рассыпался отрепетированной придворной любезностью:
- Драгоценнейший Петр Александрович! Как же несказанно рад видеть вас в прекрасном здравии в эти тяжелые, полные треволнений дни!
- Что же мне волноваться, раз я уже четверть века в покойники назначен? – Едко заметил Бутурлин дребезжащим голосом. – По делу ко мне не ходят, интереса же для общества не представляю никакого. Ума не приложу, зачем только ваша светлость ко мне приперлась?
Генерал-губернатор учтиво поклонился и, словно не замечая колкостей Бутурлина, растягивался в улыбке, театрально раскидывая руки:
- Простите, любезнейший, что без доклада! Война, знаете ли, не только огрубляет нравы, но и опрощает даже самые изысканные манеры! Ныне все стали варварами, подобно вторгшимся в наши пределы одичавшим галлам!
Ростопчин живо подскочил к старику, стиснул в объятиях, боясь упустить из виду в бесконечном зеркальном калейдоскопе.
- Чего же вы, батюшка, меня тискаете? Чай не девка! – Бутурлин, кряхтя, силился освободиться от рук генерал-губернатора. – Я вам не народ, которому вы приставлены любовь показывать. Мне на ваше благорасположение может и вовсе наплевать…
- Каков шутник! – продолжая по-медвежьи давить старика, Ростопчин еле сдерживал бушующий в его душе гнев. – Зря, ох, как зря вы, Петр Александрович, покинули свет! Такой изысканный шутник и острослов стал бы драгоценнейшим украшением любого общества! Утешением для старцев, примером для молодых!
- Этот свет я еще не покинул, - наконец выскользнув из рук генерал-губернатора, облегченно вздохнул Бутурлин. – Немощен я, стар… Томим черной меланхолией и грудной жабой… Позвольте хотя бы дожить последние мгновения в уединении и покое. Посему от вашего общества покорно прошу меня извинить!
Старик жалобно посмотрел на желчное лицо генерал-губернатора и с тоской понял, что этот черт пришел по его душу и без желаемого никуда отсюда не уйдет.
Покряхтывая и ощупывая намятые бока, Бутурлин повел незваного гостя бесконечными зеркальными комнатами, пока, оказавшись возле большого зеркала в серебряной оправе, они внезапно не провалились в темную малюсенькую каморку, чуланчик, где обычно хранят ненужные до праздника рождественские украшения и маскарадные костюмы.
- Вот, батюшка, пожалуйте в мое земное пристанище, - словно раскрывая страшную тайну, Бутурлин обвел рукой свое убогое жилье. - Оказывается, человеку надобно совсем немного для подлинного счастья. Всего-то уединение и покой, сиречь, гробовое подобие! Жизнь должна льнуть к могиле, стало быть к концу всяческих земных треволнений…
Привыкая к тусклому свету коморки, Ростопчин с интересом оглядывал добровольный склеп старого отшельника. Ни единого окна. У одной стены – деревянный топчан, у другой – стол с разложенным пасьянсом. Вверху – икона с негасимой лампадкою, под ней – бюст философа Вольтера работы Гудона, на котором старый пересмешник смахивает на распутную старуху. Глиняный кувшин с водой, ночной горшок. Смесь тюремной камеры и кельи монаха. Конура душевнобольного. Склеп мертвеца.
- Престранный, Петр Александрович, мне сегодня сон привиделся, - прерывая неловкое молчание, сказал генерал-губернатор. – Сегодня, стало быть, в день церковного новолетия.
- Что вашему превосходительству могло присниться, раз они о моей никчемной персоне вспомнили? – пробормотал Бутурлин, раболепствуя и неловко разводя руками. – Что ж в порогах стоять? Милости прошу!
Ростопчин подошел к столу и, отнимая от пасьянса пикового короля, многозначительно добавил:
- Вот и мне ваш пиковый король, сиречь, Брюс, привиделся. – Сказал Ростопчин, передразнивая старика. – Пожаловал в мой сон Яков Вилимович. Собственной персоной.
- И что ж в этом необычного? Эка невидаль в Москве Брюса увидеть?!
Бутурлин настолько искренне удивился, что генерал-губернатор перестал сомневаться, что старый пройдоха наверняка что-нибудь знает о его сне и тщательнейшим образом скрывает.
- Собственно, ничего особенного во сне нет, - Ростопчин сделал паузу и, выглядывая ложь в мутных глазах старика, прошептал, - если не считать такую безделицу, что полночи мы партию карамболя раскатывали. Притом вместо шаров у нас были головы покойных императоров и королей!