Михаил Строганов – Московский завет (страница 38)
- Насколько я понимаю, император получил вам расследовать дело о московском пожаре, для этого мы направляемся обыскать имение московского генерал-губернатора?
Себастьяни сформулировал, акцентируясь на слове «император», как бы желая убедиться, на самом ли деле болезнь Мюрата прошла, или он мастерски ее скрывает.
Вырвавшись из-под ареста на волю, душа Иоахима пела и торжествовала, порой срываясь к необдуманным порывам бросить обоз и, оторвавшись от тяжелых кирасир, направиться в преданные ему войска. Затем обратиться с воззванием, раскрыть гнусный заговор и вместе с победоносной армией, разделаться с изменниками как с бешеными собаками. Тогда русские безоговорочно заключат мир на продиктованных им условиях и непозднее конца осени он возвратится в Неаполь…
«Постой-ка, в какой, к дьяволу, Неаполь? В Париж! - ужаснулся своей ошибке Мюрат. - Нет, надо придерживаться плана! Они только и рассчитывают на то, что запутаюсь и совершу промашку! Обложили со всех сторон, хотят подловить на первом же необдуманном шаге… Тогда им легко станет меня дискредитировать и тем самым обезоружить. Пожалуй, навалятся скопом и удавят, как это сделали русские со своим императором Павлом. Или, того чище, объявят сумасшедшим и упрячут по-тихому в сумасшедший дом, как англичане своего короля Георга…»
- Наша миссия, дорогой Орас, намного важнее, этого чертового пожара! - Мюрат многозначительно улыбнулся изучавшему его Себастьяни. – Для незавидных и грязных дел есть прихвостни вроде Лауэра.
- Значит, сам верховный судья армии должен установить истину о пожаре, столь важную императору для мирных переговоров? - улыбаясь, генерал снова сделал ударение на слове «император».
- Пустые хлопоты! - не моргнув глазом, ответил Мюрат.
- Отчего Ваше величество так думает? – растерянно спросил Себастьяни, не ожидая такого поворота в рассуждениях маршала.
- Ваш Лауэр ничего не в состоянии решить самостоятельно. Оттого в его расследование попросту никто не поверит, окажись оно чистой правдой! - Заметил Мюрат не без злорадства. – Все рРасследования этого клоуна всегда сводилась к одному, а именно подыскать требующиеся улики. Впрочем, ему не привыкать их стряпать своими руками. Это знают и в Париже, и в Санкт-Петербурге. Поэтому все, чего он ни коснется и к какому заключению ни приведет следствие, окажется лишь хорошей миной при никчемной игре.
Себастьяни опасливо посмотрел на Мюрата и чутьем прирожденного охотника почувствовал, какую непростую и опасную игру затеял безумный Неаполитанский король. Его болезнь не прошла. Она лишь научилась притворяться, умело прикрываясь здравомыслием.
Невдомек императору, всегда считавшему Мюрата за глуповатого рубаку, какие коварные демоны завладели разумом его верного «льва». В схватке за право быть властелином мира Наполеону готовился удар, откуда он и не мог предполагать.
В этот момент Себастьяни стало совершенно ясно, что война проиграна, переговоров не будет и большинству вошедших в Москву никогда не удастся покинуть пределов этой страшной земли.
- Тогда зачем ни свет ни заря мы направляемся в Вороново?
Себастьяни нарочито недоумевал, желая показной глупостью успокоить Неаполитанского короля.
Иоахим Мюрат испытующе посмотрел в хитрые глаза генерала, размышляя, возможно ли ему довериться. С одной стороны, под началом Себастьяни была кирасирская дивизия, что давало большие возможности в осуществлении его плана. С другой стороны Мюрат припомнил, что Себастьяни с легкостью удавалось одновременно водить за нос турецкого султана Селима и английского адмирала Дакворта. В случае измены такого человека провалившийся план грозил закончиться эшафотом.
«Умная собака чует мысли хозяина, а тупая не понимает и причину взбучки. Поживем, увидим, каков пес выйдет из Себастьяни!».
Вспомнив старинную охотничью поговорку, Мюрат улыбнулся, столь неожиданно простому и в то же время изящному решению его вопроса.
- Мы, дорогой Орас, самой судьбою призваны к большему, чем копаться в пепле. Провидение вместе с императором уготовили нам из этого пепла воскресить дух непобедимой армии, подобно бессмертному фениксу!
Кто не ездил по России-матушке после затяжных осенних дождей, тот вовсе не имеет представления о том, что есть русская дорога!
Муторна она и опасна, трудна как жизнь и как жизнь же и грязна. Здесь нужна особая любовь к изнуряемым слякотью и скользкими рытвинами лошадям, иная, нежели в Европе, сноровка в управлении не то что каретой, даже обыкновенной крестьянской телегою, которая так и норовит слететь под откос, а если повезет, опрокинуться да и накрыть собой беспечного ездока. Тогда, перемазанный с головы до пят, с попорченной поклажей, но, если повезет, целый и неувечный, научишься уважать раскинувшуюся необозримо, словно брошенный под ноги горизонт, русскую дорогу!
Владыка на Руси - царь, а владычица ее - царица дорога. Какой путник в ожидании долгого пути перед тем не трепещет сердцем, не ходит вымаливать Божьего заступничества в церковь и с особым усердием не соблюдает бессчетное множество неписаных обычаев и примет? Боится русский человек дороги и благоговеет перед ней одновременно, потому что она для него и храм, и пыточная, и кабак. Все на ней перемешалось: смех и слезы, смирение и гордыня, вольная воля и постыдное раболепие, залихватское пение бубенцов и заунывный плач народных песен.
Ступая на дорогу, никто не поручится ни за имущество, ни за свое здравие, ни за саму жизнь. Здесь ты всецело вручаешь себя в Божьи руки да отдаешься на откуп, непостижимой человеческому разумению дальней дали. Может, от этого ямщик да кучер испокон веков почитались в России не то за бесов, не то за разбойников, а не то и за святых угодников…
Тяжелые кирасиры с трудом удерживая коней, медленно продвигались по красной глинистой жиже, что еще до ливня была дорогой на Вороново. Идущие следом пустые подводы увязали в разбитых колеях и французские солдаты, проклиная Россию, лезли в грязь, чтобы своими руками вытащить застрявшие колеса.
Беспомощность сопровождающего отряда перед обыкновенным русским бездорожьем Мюрата откровенно забавляла. Он как никто другой понимал, что успех французского наступления летом был напрямую связан с привычной устойчивой землей под ногами. Не к примеру европейцам, русские большие мастера быстро передвигаться по бездорожью, чем, собственно, всегда пользовался Суворов и всегда побеждал. Еще во времена Семилетней войны прусский король Фридрих Великий утверждал, что русские хорошо воюют исключительно при условиях, когда другие в них воевать вовсе не могут.
- Россия страна невозможного, - готовясь обратить генерала на свою сторону, Мюрат затеял тонкую словесную игру с измученным дорогой Себастьяни. - Узнай русские о нашем передвижении, то и сотни казаков хватило бы положить всех до единого! Бездорожье делает их только сноровистей и злей!
- Черт побери! – генерал вытер со лба пот и с тоской поглядел на уходящую за горизонт бесконечную полосу размытой дороги. – Никак не пойму, каким же образом они могут пускаться по глине в галоп, при этом не ломать лошадям ноги и не калечиться самим?
- Для этого надо родиться русским! - рассмеялся в ответ маршал. - Вы, дорогой Орас, еще ничего не знаете о зимних морозах! За полчаса усы превращаются в сосульки, ружья обрастают льдом, становясь не страшнее палки. Кстати, если в мороз неумело взяться за ствол, то пальцы от него отдирать придется вместе с кожей.
- Невероятно! Наверняка они, подобно медведям, впадают зимой в спячку и сидят в своих логовах до весны...
- Если бы так, дорогой Орас, то нам осталось бы только дождаться зимы и выкуривать этих чертей из их берлог. Но вынужден вас разочаровать. В самые лютые и невыносимые морозы русские делаются темпераментнее корсиканцев. Заметьте, они не мерзнут, не обмораживаются. В морозы их ружья стреляют лучше, чем летом. Поэтому если не будет мира до зимы, то нас перебьют играючи, не моргнув глазом.
После откровенности Неаполитанского короля Себастьяни догадался, что его станут склонять либо к измене, либо к заговору, поэтому решил не дожидаться предложений Мюрата, а спросить маршала напрямую:
- Почему же вы, понимая всю сложность и опасность ситуации, устранились от столь необходимых нам переговоров о мире?
- Я не готов платить цену, которую потребуют русские, - ответил Мюрат улыбаясь. - Не хочу, чтобы все, чему надлежит произойти, было связано с моим именем. Да и вам, любезный Орас, советую держаться от переговоров как можно дальше.
- Отчего же? - искренне удивился Себастьяни. - Наша армия рассекла Россию вдоль хребта, ее армия разгромлена и деморализована. В конце концов, их священная столица в наших руках! Мне кажется, разумнее всего для русских договариваться о мире и быть поуступчивей.
- Вы так искренне считаете или опасаетесь доноса о своей неблагонадежности?
- Я говорю так исключительно из сложившейся ситуации для русских. Вдобавок, искренне не понимаю, почему они еще не прислали переговорщиков. Наверняка причина в их азиатской хитрости, стремлении сохранить лицо и выторговать лучшие условия.
- В таком случае, дорогой Орас, вы безнадежны. Поймите же, наконец, что русским переговоры не нужны, потому что при нынешнем военном раскладе проиграть они не могут. Их поражение состоит в переговорах и заключении мира на любых, даже самых унизительных для нас условиях. К сожалению, император, - на этих словах Мюрат брезгливо поморщился, - сам хочет диктовать унизительные условия русским.