Михаил Стригин – Чужак (страница 4)
– Везучие эти русские, – бросил Анис со злостью.
Уже пустая коляска взлетела в воздух и, прочертив дугу, словно бейсбольный мяч, рухнула на траву.
Анис увидел, что врезается в группу арабских туристов, и первым, кого он сбил, был мальчишка – его подбросило и припечатало к лобовому стеклу. Искажённое от боли лицо оказалось прямо напротив лица водителя.
На Аниса смотрели глаза его сына… Анис выпустил руль из рук. Автомобиль выскочил на газон, сбив холодильник с мороженым, и врезался в дерево. Через несколько секунд подоспели полицейские и всадили в кабину не меньше полусотни пуль. Когда открыли двери, изрешечённый Анис вывалился из них на кем-то брошенный французский триколор, залив его кровью…
Утро пришло равнодушно и неспешно. Набережная, открывшаяся рассвету, то тут, то там была обагрена кровью, будто бы по ней, мечась между домами и деревьями, уходило от охотника гигантское раненое животное. Небо было предательски чистым, и краски буквально горели на солнце.
Зной быстро затопил набережную. Он накрыл искорёженную коляску, лежащую на газоне рядом с самым пафосным отелем Франции. Его тяжёлое дыхание почувствовала маленькая Анастасия, разбросавшая рыжие локоны в утреннем сне на лоджии недорогой съёмной квартиры. Обжёг он и Этьена, лежащего у открытого окна в госпитале, – тот не смог попасть вчера на праздник, у него открылась язва желудка. Пот тёк рекой по лицу толстяка, сидящего на балконе отеля «Негреско», но тот ничего не замечал – он заворожённо смотрел на экран смартфона, где щёлкал счётчик лайков, отсчитывая живых.
Схизис
Солнце трепетно, стесняясь, осветило кухню хрущёвки. Несмотря на его свет, внутри холодильника было темно. Он стоял боком к окну, отгороженный от него шторой, которая прикрывала трещину на стекле. Темно было уже неделю: перегорела лампочка. Она закоксовалась в патроне, и её невозможно было открутить. Хоронить лампочку будут вместе с холодильником. Оказывается, к темноте в холодильнике можно привыкнуть. Наверное, можно привыкнуть к темноте вообще. Как-то живут кроты. Анастасия, не обнаружив контейнера с пирожным на нижней полке, начала раздвигать банки. Она проворно переставляла их, будто играла в напёрстки, будто надеялась обнаружить под ними желанный шарик, но и здесь её ждало разочарование. Тогда она встала на цыпочки, всмотрелась в завалы на верхней полке, подняла руки и уже хотела отодвинуть пакет с просроченным кефиром, как распахнулся халат, оголив фиолетовый лифчик. Анастасия проворно опустила руки и, запахнув халат, с досадой посмотрела через плечо направо, туда, где доедали рисовую кашу девочка лет семи и пожилая женщина. Она крепче подвязала халат, под которым остался незамеченным новый лифчик, и снова углубилась на верхнюю полку.
«Снова этот кефир. Уже неделю мать обещала состряпать оладьи, он наверняка приобрёл нотки зелёного оттенка. Ага, вот и контейнер». – Досада сменилась разочарованием. Даже, скорее, чувством предательства. На дне контейнера нищенски лежал остаток бисквита. Свидетельство заботы о ближнем. Издёвка.
– Наташка, ты опять съела мою пирожку, я накажу тебя. – Анастасия хлопком закрыла холодильник.
«Убила бы. Сколько можно. Я тоже люблю пирожное. Откуда это? Это я подумала? Она же моя дочь. Я должна её любить. Я люблю её, – пронеслось в голове Анастасии, пока она несла чайник от плиты к столу. – Вот раньше были чайники. А это пластиковый бочонок с открывающейся крышкой. Везде одинаковые чайники, одинаковые жизни».
– Настя, тебе тридцать, Наташе семь. Ну о чём ты говоришь, – мягко сказала баба Лиза, пододвинув свою чашку к чайнику.
Пожилая женщина с большим родимым пятном на правой щеке перехватила чайник у Анастасии и начала разливать его по чашкам.
– Я тоже люблю пирожные, – насупленно не унималась Анастасия. – А тебе скоро шестьдесят, могла бы позаботиться о дочери и прибрать половину. – Обида волнами подступала к горлу, пережимая доводы рассудка.
Она очень хотела выплеснуться потоком брани, но мысль «это же мои мать и дочь» удержала поток ругательств крепкой запрудой. Настя вернулась к холодильнику, достала варенье и начала жирно намазывать его на кусок белого хлеба. Может быть, целая банка и заглушила бы обиду.
«Я должна быть сильной. Я должна уметь держать удары», – эхом катилось внутри.
«Странная мысль», – откатом привалило в затылок.
Наташа в это время сидела на стуле, махая ногами, будто куда-то бежала. Она постоянно бежала, бежала либо от, либо к. Вот и сейчас она могла бы говорить, смеяться или плакать, а ноги совершали свой уже десятый круг по только ей ведомому стадиону.
– Мам, не надо агриться. Я больше так не буду. – На мгновение замерла Наташа и тут же побежала дальше.
Тишина непонимания повисла на кухне.
– Что?!
– В смысле не злись.
– Мам, по-моему, она издевается. С сегодняшнего дня я пирожные больше не покупаю, – выдавила из себя Анастасия.
«Ну почему именно я должна идти в магазин, стоять в очереди и доедать крошки? Одна плохо ходит, другая хорошо ест», – давилась параллельно мысль.
– Настя, любовь всё превозможет, – ответила бабушка Лиза.
– Где она, эта любовь? – взвизгнула Анастасия. – Я уже три года одна, как будто прокажённая! Я хочу любви, я даже, может, хочу ещё детей. Я хочу материнский капитал! Даже у этой бестолковой соседки Аньки и то есть материнский капитал.
– Ты одна? А как же дочь? Я, в конце концов? Вон, наша мышка Клара, она одна! Настя, она всю жизнь одна. Ты обращала внимание, как она смотрит, она иногда так смотрит, что, кажется, будто это кто-то из моих предков судит меня… Иногда думаю: может, поцеловать её… Кстати, чудеса случаются и с мышами. Соседская подруга Наташи вчера попросила приютить их мышонка, они с семьёй полетели на юг. Так что у нас гости. Надеюсь, у Клары наступил период материнской любви. Наташ, а ты кормила их сегодня?
Наташа перестала мучить рисовую кашу, выскочила из-за стола и, обретя почву под ногами, продолжила свой бег, теперь уже в соседнюю комнату, прихватив корм. Спустя минуту оттуда донёсся зашкаливающий визг девочки. Он был нечеловеческой тональности, будто она увидела змею. Анастасия и баба Лиза, опрокинув стол, наперегонки выскочили в зал. Наташа с перекошенным ртом стояла над клеткой и показывала на неё. Женщины со страхом заглянули внутрь, будто в бездонную пропасть, и обнаружили там Клару, которая своей челюстью обхватила шею мышонка и сдавила её, как тигр сжимает свою добычу. Несколько капель крови стекало по её подбородку. Мышонок обречённо дёргал задними лапками, уже с закрытыми глазами. Темнота природной силы сгустилась над клеткой. Клара косила глазом на женщин со зловещей ухмылкой, будто говорила:
«Шаг от жизни к смерти очень маленький. К смерти даже не нужно шагать, нужно только подумать о ней, и она сама подойдёт».
Первой пришла в себя Анастасия:
– Нет ничего страшнее материнской любви, она и лечит, и убивает. Всё зависит от силы сжатия челюстей. Хотя здесь что-то другое – может, конкуренция семей. Наташка, быстро одеваться, выходим в школу, – ослабила своё сжатие Анастасия.
Лифт опять не работал. По-видимому, он запил вместе со слесарем Николаем. Вчера Николая пытались дозваться поменять лампочку на нижнем этаже, но только голодный пёс слесаря кружил по двору в поисках сочувствия и любви.
«Лифт не работает, а я что, обязана?» – Посмотрела на тёмную кнопку лифта Анастасия.
Опомнившись, прихватила Наташу, и они, опаздывая, слетели с пятого этажа и выскочили во двор, разогнав стаю воробьёв, которые до этого нищенски сидели в весенних лужах, пытаясь найти прошлогодний корм. Солнце ещё робко выглядывало из-за соседнего дома, только догадываясь о том, что скоро начнёт здесь хозяйничать. Двор был почти пуст. Пятнадцать минут назад все уже разошлись по школам и работам. Только местная юродивая Клара, в честь которой была названа мышь, сгоняла с ветки грача.
Когда грач внял усилиям Клары и недовольно перелетел выше, юродивая повернулась к проходящей мимо паре и прошептала:
– Что, Настя, мамку свою вспоминаешь? Все хотят быть первыми. Кровищи было много, когда твой папка её саданул.
– Ты что, чокнутая, несёшь? Тебе грач голову замутил. Иди лучше с воробьями почирикай, они ещё чего тебе расскажут.
– А ты в детдом местный сходи. Много чего узнаешь.
Ошарашенная Анастасия отпрянула в сторону, прихватив за руку Наташу. Дочь почти в полёте показала Кларе язык. Анастасия прибавила шаг, насколько возможно, и они вышли через арку на улицу. Движение автомобилей запустило ход мыслей и сняло первоначальный шок от услышанного.
«Дать бы ей! Так нет же. У нас свобода слова. Может нести всё, что ей захочется. Может, инсульт сгрёб остатки её разума? Но ведь что-то ей привиделось? Ладно, вечером мамку спрошу».
Анастасия с Наташей традиционно опоздали. На десять минут младшая и на двадцать – старшая. И в школе, и на работе к этому давно привыкли. Учительница, не отрываясь от доски, блеснула своими очками и сказала:
– Кто поздно встаёт, тому чёрт подаёт.
Начальник Анастасии, главбух, сухопарый, как вся экономика, сказал:
– Системность – признак мастерства. – И презрительно прошёл мимо.
Анастасия работала экономистом в строительной компании. Её задачей было сводить концы с концами. А концов было много – то прорабы закажут лишний материал, то заказчик изменит проект, вследствие чего произойдёт пересортица. Она всегда говорила, что без неё предприятие вмиг задохнётся в собственных испражнениях. На её место было не особенно много желающих, и поэтому её опоздания терпели.