Михаил Стародуб – Простись с невинностью, бумага! (страница 2)

кровавит губы и вино в твоём мерцающем бокале.

Или:

И снова больно. И опять до самой сердцевины. Как ты умеешь заживлять две рваных половины… Как, мучась, мучаешь, пока два кровоточащих куска срастутся так, что не разъять. Чтоб всё сначала… чтоб опять…

Вот это «чтоб всё сначала…чтоб опять», это непреходящее чувствование-понимание неизбывной трагичности прекрасного, вечной сиюминутности бытия (и упоение этой сиюминутной вечностью!) – это, скажем опять же, редкий дар.

И наконец, если о любовной лирике Стародуба, – стихотворение «Давай отремонтируем квартиру…» Оно небольшое, как и прочие в этой книге, но приводить его здесь целиком – зачем? Читайте. Оно – безусловно лучшее в поэзии автора (парадокс: не очень-то типично стародубовское! Исключение. Потому, может быть, и самое ценное?).

И, наконец, детство. Без внимания к этому феномену в творчестве автора тут вообще не обойтись.

Страница, глина и холсты… Не устаёт, глазеет люд – сам по себе, то там, то тут, гуляет хвост и две звезды.

Известно, что жанр детской литературы – явление отдельное, может быть, самое сложное и потому отбирающее в свой цех людей, наделённых не только особым литературным талантом, но и талантом чисто человеческим. Тут со Стародубом всё в порядке: он обладает и тем, и этим. Однако ж есть ещё одна особенность, а точнее – изюминка.

Уже не впервые знакомясь с его «детским» творчеством (читая ли эти стихи с листа, слушая ли их под его, автора, гитару), я убеждаюсь: творя «детство» как литературу (или исполняя эти стихи как песни), Стародуб каким-то непостижимым образом перевоплощается в ребёнка. И это вовсе не лицедейство (хотя ему, бывшему профессиональному актёру, оно хорошо знакомо и подвластно). Это – перевоплощение действительное, почти абсолютное. То есть детские стихи Михаила Стародуба – это на самом-то деле стихи мальчика Миши Стародуба, который – вот ещё одно «как ни странно» – обладает умением взрослого человека технически грамотно, правильно слагать свои вирши. Понимаете? В нашем авторе, поэте Стародубе, остался-живёт ребёнок, остался-живёт мальчик Миша (Миха), который время от времени оживает во взрослом дяде Михаиле. Оживает и пишет детские стихи, при том используя техническое мастерство этого дяди – своего взрослого двойника.

Вот такова она, тайна феномена детской поэзии Стародуба. Именно специфически образное правополушарное мышление, присущее только ребёнку, но вопреки законам развития личности продолжающее жить во взрослом уже человеке, и даёт возможность Стародубу творить именно свою, именно особенную детскую литературу. Хотя, повторю, она была бы невозможна, если бы в Стародубе не осталась ещё и та чистота, которая тоже присуща только ребёнку. Чистота и доброта. Радость и свет. Достаточно прочитать помещённых здесь «Щенков» или «Завистника», чтобы убедиться во всём этом.

И всё-таки, если уже не о детстве, время от времени, будто трава сквозь асфальт, пробиваются тут же подсыхающие под солнцем прутики печали. Что ж, наш автор далеко не восторженный идеалист – цену жизни он знает и то, что жить сладко и больно одновременно, испытал на себе достаточно.

Ты довольна? Стих удачен. Мы богаче стали, значит: в мире небылицей больше. А что с кровушкой – так боль же!

Да, вот эти две последние строчки – и есть «сладко и больно одновременно» (ещё один пример подобного – в отмеченном нами выше стихотворении «Давай отремонтируем квартиру…», которое, повторим, едва ли не лучшее в книге). Другое дело, что такое знание и такое мировосприятие не составляет доминанту в творчестве Стародуба. И хорошо, ибо, случись обратное, перед нами был уже не Стародуб как личность и поэт, а кто-то иной.

Заканчивая это моё, так сказать, Слово о Стародубе, я был бы чисто по-дружески несправедлив, если не был до конца объективным. Да, эта книга (то есть собрание сочинений) – не Эверест поэтического совершенства: тут не всё ровно, и наряду с безусловными удачами (коих, слава Богу, большинство) встречаются удачи нестопроцентные. Почему – ясно: чувственен – аж слишком, восхищенец – аж слишком, любвеобилен – аж слишком, талантлив и добр – тоже. Всему этому можно только позавидовать. И я завидую. Завидую, но знаю: как творец он, наш автор, существо прогрессирующее, то есть на собственных ошибках обучающееся. Не упёртое. Что прекрасно. Ибо, в конце-то концов, всё решает интеллект.

И напоследок.

Напоследок – цитата:

Если это в утешенье – в самых тщательных трудах продолжается движенье… но не спрашивай «куда». В отдалении и рядом, свет умножа или тьму, исполняешь то, что надо… но не спрашивай «кому».

Так вот, когда еще шёл 2000-й, я сказал Стародубу: «Ты – один из немногих последних романтиков уходящего столетья». Минуло время, состоялся переход в новую временную эпоху.

И теперь я могу сказать следующее.

Он – один из последних романтиков ушедшего века, каким-то странным образом перебравшийся в новое столетье. Но это уже не столько странно, сколько чудесно: сей, казалось бы, теперь здесь, в сплошной прагме, не нужный романтик, продолжает дуть в свою дудочку, играть на скрипочке, осчастливливая души небольшого по численности духовного оптимума наших сограждан. Он не изменяет своей поэзии ни на йоту. «Титаник» тонет, но поэт с палубы не уходит.

Борис Горзев – советский и российский писатель.

Член Союза писателей Москвы. Автор книг стихов, прозы. Печатался в ведущих литературных журналах страны («Знамя», «Согласие», «Октябрь», «Дружба народов», «Грани» и др.). Книги опубликованы в России и за рубежом. Автор сценариев телевизионных фильмов. Пушкинист («Пушкинские истории. Расследования полтора века спустя», М.: Изограф, 1997). Очерки о П.И. Пестеле, Гансе-Христиане Андерсене, Борисе Годунове, адмирале А.В. Колчаке и его гражданской жене А.В. Книпер, поэте П. Когане, композиторе И. Шварце. Работал редактором литературного отдела журнала «Химия и жизнь».

Среди сплошного «как ни странно»

(книга первая, издание второе, переработанное)

Мой день –                   страница или холст, а то и глина иногда, народ глазеет на кота, я вижу –                две звезды и хвост. Когда блистать приходишь ты, слова вручая, как цветы, я – тонкого стекла сосуд – их с восхищением несу. Страницы, глина и холсты… Не устаёт, глазеет люд – сам по себе,                  то там, то тут, гуляет хвост и две звезды.

Из солнечных лучей

Вокруг ещё серьёзно очень – час разливанной, в блёстках ночи. Ан, где-то глубоко внутри – роскошный Дар,                        вприглядку мой! –