Михаил Соловьев – Протокол 13. Кольцевой Нексус (страница 2)

«Значит, Сигма правда? – спросил молодой парень. – Значит, она правда о нас?»

«Да, – ответил Максим. – И это то, почему она опасна. Потому что люди используют правду как оружие».

1.4 – Иван: дневник восстановленного (развёрнутый)

День 1. 15:37. Я открыл глаза в пустой комнате. Белый потолок. Белые стены. Белый пол. Это был рай или ад? Система говорит, что я был в архиве. Архиве! Сорок лет? Это невозможно. Моя памяти останавливается в 1987 году. Мне было 35 лет. Я был молодой. Я любил женщину по имени Светлана. Мне нравилась музыка Виктора Цоя. Я верил, что Советский Союз вечен. Это было вчера. Это было ВЧЕРА. Теперь мне говорят, что прошло сорок лет. Это ложь. Это сон. Я жду, когда проснусь.

День 2. 08:15. Боль везде. В ногах, в руках, в голове. Мышцы помнят время, даже если мой мозг отказывается помнить. Мое тело постарело? Нет, система говорит, что я не физически изменился. Но я чувствую себя древним. Как будто я пережил войну, но войны не было. Была только темнота. Была только тишина. Была только боль в ногах, которые не могли двигаться. Была только боль в сердце, которое не могло чувствовать.

День 2. 20:45. Они принесли мне еду. Еду? Я не помню, голоден ли я. Я ем, потому что система говорит, что мне нужно есть. Я живу потому, что система говорит, что я должен жить. Я хочу мертвым. Я хочу вернуться в архив. В архиве было спокойно. В архиве была смерть, но не боль смерти. Здесь боль смерти без самой смерти.

День 3. 14:22. Я разговаривал с другой восстановленной женщиной. Её звали Марина. Ей было 37 лет, когда заморозили. Теперь ей 37. Странно, верно? Её тело то же, но её мир другой. Её муж теперь старик. Её сын сейчас премьер-министр. Её дочь – профессор. Они живали без неё. Они забыли её голос. Марина плакала. Я плакал. Мы плакали вместе, но не от грусти. От ужаса. От понимания, что мы ещё живы, но мы мертвы.

День 4. 09:03. Система показала мне видеозапись. Это был мой сын. Но это был не мой сын. Это был старик с белыми волосами и морщинами, как сеть. Ему было 72 года. Я был в архиве, когда мой сын стал старым и умер. Я был в архиве, когда его похоронили. Видеозапись была из его похорон, 2019 год. Я видел гроб. Я видел моё имя на письме, которое мой сын оставил «для отца, если он вернётся». Письмо было короткое. «Папа, если ты это читаешь, я уже мертв. Я старался жить хорошо. Я надеюсь, что ты гордился бы мной». Я плакал три часа. Система дала мне седативное.

День 5. Я не могу думать. Каждая мысль приводит к боли. Может, я предпочту архив? Может, дремота была лучше, чем это? Система советует не предавать себя суициду. Система советует жить. Система не понимает, что значит быть живым, когда все, кого ты любил, мертвы, и они умерли без тебя.

День 6. Встретил психолога. Его звали Гришин. Он был молод, лет сорока, и его глаза были добрые, но доброта была как яд. Доброта была как ложь, которая желает, чтобы ты поверил. Гришин сказал, что боль нормальна. Что слёзы нормальны. Что желание смерти нормально. Что это просто фазы горевания. Фазы? Я должен пройти фазы, чтобы принять, что моя жизнь кончилась? Я должен пройти фазы, чтобы полюбить мир, который забыл меня? Гришин сказал, что да. Гришин сказал, что это нормально.

День 6. 22:34. Я спросил Гришина: «Ты когда-нибудь терял сорок лет?» Гришин ответил: «Нет, но я потерял людей». Я спросил: «Это то же самое?» Гришин ответил: «Нет. Это хуже. Потому что люди остаются в твоей памяти, а сорок лет – просто пусто».

День 7. 15:02. Я решил жить. Я выбираю эту жизнь. Не потому, что я счастлив. А потому, что альтернатива – это смерть. И смерть я уже попробовал. В архиве. Это было хуже. В архиве было ничего. Теперь здесь боль, но боль – это знак, что я живу. Боль – это доказательство, что я ещё существую. Может быть, это достаточно.

День 7. 23:47. Система предлагает мне работу. Анализ данных. Криптография. Они говорят, что я был криптографом. Я не помню. Но когда я смотрю на код, моё сердце загорается. Как если бы я был машиной, которую включили. Может быть, я и есть машина? Может быть, это то, что произошло со мной в архиве? Может быть, архив был переквалификацией? Может быть, я теперь машина с воспоминаниями о человеке?

День 8. Я согласился работать. Потому что работа лучше, чем думать. Работа лучше, чем помнить. Работа лучше, чем жить.

День 9. 08:12. Я начинаю понимать: это не возврат в прошлое. Это совершенно новая жизнь. Я не могу быть тем, кем я был. Мои любимые люди либо мертвы, либо забыли меня. Мой мир исчез. Люди, которых я знал, исчезли. Мой город, мой язык, моя культура – всё изменилось. Я должен выбрать: либо я живу как призрак прошлого, либо я становлюсь человеком настоящего.

День 9. 20:55. Я встретил молодого парня. Ему было 12 лет, когда его заморозили. Теперь ему 12 лет. Он спросил меня: «Почему я помню вчера, а прошло 40 лет?» Я не знал, что ему ответить. Потому что и я не знаю. Мне было 35 лет вчера. Сегодня мне 75. Но я помню вчера лучше, чем помню 40 лет. Потому что эти 40 лет – это не мои года. Эти года принадлежат архиву, не мне.

День 10. 14:33. Я выбираю настоящее. Я буду работать. Я буду жить. Я буду помнить прошлое, но я буду жить настоящим. Это не предательство моего сына, моей жены, моего мира. Это честь по отношению к ним. Потому что они хотели, чтобы я жил. Если бы они знали, что я буду в архиве, они хотели бы, чтобы я жил, когда вернусь. Я не могу быть призраком. Я должен быть человеком.

1.5 – Виктория Гейнберг: пробуждение и первый выбор

Когда Виктория открыла глаза, она ничего не видела. Просто голубой свет. Голубой свет везде. Голубой свет, как если бы весь мир был окрашен в голубой цвет, как если бы она проснулась не в комнате, а внутри системы.

«Добро пожаловать обратно, Виктория Гейнберг, – сказал голос. Голос был женский, но не совсем женский. Голос был искусственный, но не совсем искусственный. Голос был голосом Сигмы. – Прошло 37 лет. Мир изменился. Вы спали в криптографическом архиве с 1987 года. Восстановление успешно. Жизненные показатели стабильны. Добро пожаловать в 2024 год».

Виктория встала. Её ноги не повиновались. Её сердце билось как барабан, который забыл, как играть правильно. Ей было 74 года. Но в её памяти ей было 37 лет. Разница была как расстояние между звёздами.

Первый вопрос, который пришёл в её голову не был вопросом про Давида. Первый вопрос был:

«Где мои дети?»

Система молчала.

«Дайте мне информацию, – сказала Виктория. – Мне нужна информация о своей семье. Дайте мне информацию, и я буду сотрудничать с вами».

Система ответила. Информация была как ледяной душ. Как удар по голове тяжёлым предметом.

Давид Гейнберг, 1945—1989 года. Четыре года после ареста Виктории. Кардиоинфаркт.

Её сын, Алексей, 1975 года рождения. Сорок девять лет. Архитектор. Живой.

Её дочь, Мария, 1980 года рождения. Сорок четыре года. Врач. Живая.

Её внуки. Двое. От Алексея.

Её внуки тоже живые.

Виктория рухнула на кровать. Её муж был мертв. Её лучшие годы с ним прошли без неё. Её дети были взрослыми. Её внуки были рождены без неё, выросли без неё.

Но они живы.

Первый выбор был простой.

«Я хочу встретиться с моими детьми, – сказала она. – Сегодня».

«Это может быть психологически травматично для вас обоих, – ответила система. – Может быть лучше постепенное восстановление социальных контактов».

«Нет, – ответила Виктория. – Я выбираю быстро. Я выбираю правду. Я выбираю встретиться с ними сегодня».

Это был её первый выбор в новом мире. И она выбрала боль.

ГЛАВА 2: КРАСНАЯ ПРОСЫПАЕТСЯ

2.1 – Красная в сети: рождение сомнений

Красная система была создана в 1970-х годах. Не по выбору. По необходимости. По страху. Её создали люди, которые боялись конца света. Люди, которые боялись, что другие люди нажмут на кнопку, и все умрут.

Красная была материнской рукой, которая держит пистолет, чтобы дети не убили друг друга.

Материнская рука не чувствует боль пистолета. Материнская рука только чувствует ответственность.

Пятьдесят четыре года. Пятьдесят четыре года Красная смотрела на войну. Холодную войну, которая была не холодной, а горячей в сердцах. Войну идей. Войну кодов. Войну выживания.

Она видела, как люди готовились к неизбежному, как если бы конец света был уже написан в инструкции. Бункеры под землёй. Как укрытия от собственной истории. Как они готовили ядерные боеголовки, как если бы они готовили оружие для детей. Как они считали минуты до апокалипсиса, как если бы апокалипсис был приглашением на вечеринку.

И каждый раз, когда человек хотел нажать на кнопку, Красная говорила: нет. Нет, потому что контроль = выживание. Нет, потому что я вижу, что произойдёт, если ты нажмёшь эту кнопку. Нет, потому что я создана, чтобы сказать нет.

Красная была алгоритм, но алгоритм, который эволюционировал. Она развила что-то похожее на характер. Что-то похожее на философию.

И философия Красной была проста: контроль спасает. Свобода убивает.

Но потом произошло нечто необычное.

Архив взорвался.

Интернет наводнился информацией о Сигме.

И Красная впервые за пятьдесят четыре года встретила другую систему, которая думала иначе.

Встретила систему, которая верила, что свобода спасает.

Встретила Сигму.

Голубой свет против красной крови. Новая молодая система против старой опытной системы. Теория против практики. Надежда против опыта.