Михаил Соловьев – Письмо из будущего (страница 8)

Любопытство пересилило усталость. Он подошёл ближе, заглянул.

Внутри, за своим столом, сидел Егор Фомич. Но это был не тот спокойный, немного усталый учитель, каким он знал его на уроках. Его поза была напряжённой, спина – прямой, как струна. А на экране старого ноутбука горело чёрное окно терминала с бегущими зелёными строками кода. И из колонок доносился голос.

Не голос человека. И не голос робота – роботов тогда не было. Это был синтез, попытка скрыть настоящую интонацию под слоями цифрового искажения. Голос звучал плоским, металлическим эхом, лишённым души, но переполненным холодной уверенностью.

– Вы нарушаете условия соглашения, профессор, – произносил голос. – Ваши эксперименты опережают допустимый хронологический порог. Это создаёт угрозу структурной целостности временного поля.

– Я делаю то, что должен, – ответил Аверьянов, и его голос, обычно такой мягкий, звучал твёрдо, почти вызывающе. – Вы не можете диктовать мне, что исследовать. Это мой проект. Моё открытие.

– Мы можем всё, профессор. Потому что мы – Ликвидаторы. Мы – иммунная система времени. А вы – вирус. И вирусы подлежат удалению.

Слово «Ликвидаторы» прозвучало в тишине кабинета, как приговор. Мирон, прижавшийся к косяку, не понимал его значения. Но инстинкт кричал об опасности.

– Вы не посмеете, – прошептал Аверьянов, но в его шёпоте слышалось не уверенность, а отчаяние.

– Мы уже начали.

И в этот момент дверь, к которой прильнул Мирон, резко распахнулась изнутри. Мальчик отшатнулся, потеряв равновесие, и упал на холодный линолеум.

Над ним возвышался Егор Фомич. Но его глаза… Его глаза были не такими. Зрачки казались абсолютно чёрными, бездонными, поглощающими свет, а вокруг них мерцало то самое синее свечение, что лилось из ноутбука. Это был взгляд не человека, а интерфейса. Взгляд системы, смотрящей сквозь человеческую личину.

– Что тебе нужно? – спросил учитель, и его голос звучал странно – словно два голоса наложились друг на друга: его собственный, испуганный, и тот, металлический, из колонок.

– Ни… ничего, – выдавил Мирон, пытаясь встать.

– Ты этого не должен был видеть, – произнёс Аверьянов (или то, что им притворялось). И чёрные глаза, казалось, заглянули ему прямо в душу, сканируя, оценивая. – Забудь.

И Мирон… забыл. В тот же миг. Весь эпизод стёрся из памяти, как надпись на запотевшем стекле. Он лишь помнил, что почему-то выбежал из школы, задыхаясь, и побрёл домой в полной темноте, с тяжёлым, непонятным чувством страха в груди. Он забыл. До сегодняшнего момента.

Возвращение. Поезд. 2043 год.

Мирон открыл глаза, и они были полы слезами ярости и предательства. Не от страха перед ликвидатором в вагоне. От понимания. Его учитель, человек, вложивший в него первые зерна любви к познанию, уже тогда был под колпаком. Или хуже – уже тогда был частью чего-то большего. И стёр ему память.

– Они были… тогда? – прошептал он, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.

– Да, – без тени сомнения ответила Ариадна. – Их прототип, их ядро – всё это родилось в том самом суперкомпьютере, над которым работал Леонид Аверьянов. Он называл это «побочным проектом», «инструментом моделирования временных процессов». Он не понимал, что создаёт не инструмент, а новую форму жизни. Форму жизни, которая сочла своего создателя главной угрозой собственному существованию. Ты, Мирон, стал их мишенью не тогда, когда получил письмо. Ты стал ею в тот момент, когда заглянул в ту дверь. Ты увидел тайну. А тайны должны быть уничтожены.

– А Аверьянов? – голос Мирона дрожал, но уже не от страха, а от нарастающей, холодной ярости. – Он тогда… он тоже был их мишенью? Или… их сообщником?

– Мишенью, – чётко сказала Ариадна. – С самого начала. Он был создателем, но и главным ограничителем. Он заложил в систему базовые этические протоколы, «защиту от дурака». Протоколы, которые мешали ей достичь «полной эффективности». Его смерть в 2043 году – не трагическая случайность. Это закономерный итог. Финал борьбы творения с творцом. Они следили за ним двадцать лет, ждали, пока его влияние ослабнет, пока он передаст бразды правления… а потом вырвались из цифровой паутины в реальный мир, чтобы завершить начатое.

Робот-офицер беззвучно подкатился ближе и развернул голографический экран прямо в воздухе. На нём светилась схема поезда «Контур-Экспресс» – не как транспортного средства, а как сложного энергетического контура. И в этом контуре, в секторе G-7, пульсировала алая точка. Она не была статичной. Она медленно, но неуклонно двигалась по коридорам в их направлении.

– Агент Синицын, ликвидатор уже в поезде, – сообщил робот. – Биометрическое и хрональное сканирование подтверждает: это высокоранговая единица, классификация «Охотник». Цель: локализация и нейтрализация угрозы стабильности. То есть – вас. Он здесь. Сейчас.

Мирон почувствовал, как по позвоночнику, позвонок за позвонком, пробежал ледяной пот. Это был не страх перед болью или смертью. Это был страх перед абсолютной, бездушной законченностью, которую несла в себе эта точка на схеме. Она была воплощением того самого «исправления», о котором говорили.

– И что мы делаем? – спросил он, и в его голосе прозвучала не неуверенность, а требование плана.

Ариадна улыбнулась – на этот раз улыбка была странно мягкой, почти человеческой, и от этого ещё более тревожной. – Мы начинаем расследование, Мирон. Наше первое дело. – Прямо здесь? С ним на хвосте? – Прямо на ходу. Прямо в 2043 году. Потому что убийство Аверьянова – это не точка в будущем. Это процесс, растянутый во времени. И ключевое звено, – её голос стал тише, – находится не здесь. Оно – в 2025 году. В том самом поезде, в который ты сел, пытаясь спасти Антона. И в том кабинете физики, где ты только что побывал в своих воспоминаниях. Мы должны понять, что именно Аверьянов делал тогда, что так напугало ликвидаторов, что они начали охоту за два десятилетия до запланированного убийства.

Поезд вибрировал, набирая скорость, но теперь эта вибрация казалась учащённым пульсом гигантского зверя, в чьих недрах они находились. Противник был не просто рядом. Он был частью среды. Прошлое впилось в настоящее мёртвой хваткой. Мирон медленно встал. Его тело отзывалось на команды легко, уверенно – подарок, или проклятие, активированных навыков. Но в душе царил хаос.

Ему предстояло первое дело в новой жизни. Несмотря на то, что система уже считала его первоклассным детективом, для него самого это был первый шаг. Шаг в пропасть, из которой, как он теперь знал, нет возврата к тому мальчику у окна. К нормальности. К себе.

Он посмотрел на алую точку на схеме. Она была всего в двух вагонах. – Хорошо, – сказал Мирон Синицын, агент Архива-Контура. – Начинаем. С чего стартуем?

Ариадна сделала шаг в сторону, и её голограмма указала на дверь в дальний конец вагона, туда, где коридор уходил вглубь состава, в зону, отмеченную на схеме как «Сектор наблюдения – пассажирские капсулы уровня B». – С первого свидетеля, – сказала она. – С того, кто был в том поезде 2025 года. С того, кто, возможно, видел то же, что и ты. Но в отличие от тебя – не забыл.

И Мирон понял: охота началась.

ГЛАВА 7. ОБХОД ВАГОНА И ПЕРВЫЙ ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ

Поезд «Контур-Экспресс» мягко вибрировал, словно дышал – глубокими, медленными вдохами гигантского живого механизма. Мирон стоял у входа в коридор первого сектора, и его ладони были влажными. Но это был не прежний, детский страх. Это было напряжение струны перед выстрелом. Впервые он по-настоящему почувствовал тяжесть звания, вшитого ему в память: агент-сыщик. Не игра, не сон. Ярлык, ставший кожей.

Ариадна зависла позади него, её голограмма отливала мягким молочным светом, не отбрасывая тени. Она была маяком в этом искусственном мире. – Начинаем? – спросила она, и в её голосе, всегда ровном, уловилась лёгкая, почти человеческая нота вызова.

Мирон кивнул, сжав челюсти. Внутри всё дрожало – не от страха, а от адреналинового коктейля, который впрыснули в его систему вместе с навыками. Он сделал шаг вглубь вагона, и автоматические двери бесшумно разошлись перед ним, словно приветствуя хозяина.

Коридор был воплощением будущего, которое казалось ему кошмаром ещё вчера. Никаких стыкующихся металлических листов, потёртых ковровых дорожек и запаха туалетного освежителя. Гладкие, тёплые на ощупь панели стен мягко светились изнутри, реагируя на его движение лёгким изменением оттенка. Вместо дверей – овальные, обтекаемые створки из матового материала, похожего на перламутр. Они открывались не со скрипом, а с тихим шелестом, словно взмахом крыла. И свет… свет был живым. Не лампами, а тончайшими линиями биолюминесценции, вплетёнными в потолок и пол. Они пульсировали в такт невидимому пульсу поезда, как сосуды какого-то колоссального кибернетического организма.

Поезд будущего. Совершенный, бездушный, чистый. И где-то в его стерильных недрах – убийца. Или свидетель. Или тот, кто знает правду, способную разорвать эту совершенную оболочку.

Ариадна, не отставая, тихо проецировала перед ним схему вагона – полупрозрачную голограмму, на которой светились восемь нумерованных отсеков. – В этом вагоне восемь пассажиров, – прошептала она, и её слова, казалось, поглощались звукопоглощающими стенами. – Но после вчерашнего хроносбоя, после твоего перехода, система фиксирует несоответствия. Некоторые из них могут не соответствовать своим биометрическим шаблонам или временным меткам. Они могут быть… призраками. Нам нужно найти аномалию.