Михаил Смирнов – Судьбы людские (страница 20)

Аким частенько своё детство вспоминал. Всё пытался детишкам рассказать, как ему в деревне жилось, а они почему-то не слышали и не понимали его, а может, не хотели понять, о чём говорил. А что непонятного, если рассказывал, как они коров пасли или овечек, про картошку, как сажали и копали, про тыквенную кашу с пенками, вкус которой до сих пор помнит, а ребятишки носы воротили, едва услышав про неё. Говорил про сенокос, когда уезжали в предутренних сумерках, а возвращались в ночной тьме. Сено возили ночами, потому что днём машину не давали в колхозе, и родители радовались, если в ночь приезжала, и тогда отец никому спуску не давал. Всю семью заставлял работать. А как не работать, если скотинку держали. Вот и приходилось пластаться, а они не понимали, почему отец рвётся в эту самую деревню, где, как казалось ребятам, жилы вытягивали из людей, заставляя пахать с утра и до ночи. Оттуда нужно бежать сломя голову и не оглядываться, а отца тянет в деревню – это было странно и непонятно…

Аким часто вспоминал родителей. Отца давно снесли на мазарки. Сердце лопнуло, как мать говорила. Надорвался на работе. С матерью лишь младший остался, а пятеро остальных в город подались. Поразбросало по стране, как ветер уносит листья с деревьев. Разлетелись в разные стороны и, где ветер стих, там и пустили корешки. Семьями обзавелись, детишки народились, а вот в родительский дом приехать – это не каждый смог, а кто вырывался, можно по пальцам пересчитать приезды и красным цветом пометить дни в календаре, как великие праздники. А отец ни про кого не забывал. Всё посылки отправлял или через знакомых передавал, а бывало, деньги присылал. Копеечка к копеечке складывал и отправлял тому, кому они нужнее, как он думал. И никто не отказался от гостинцев и денег. Все брали и считали – это небольшая родительская помощь и не более того, а то, что они обязаны помогать родителям, почему-то забывалось. Так и получалось, что отец жилы рвал на работе и по хозяйству, лишь бы помочь детям, а они принимали как должное. И умер отец в работе. Стог метал. Зацепил сено, рванул, хотел было поднять, и осел. Привалился к стогу, хотел что-то сказать матери, потянулся к ней и захрипел. Умер.

Уж сколько лет пролетело, как отца не стало, когда Аким последний раз приезжал на похороны, побыл до девяти дней, отвели поминки, а потом укатил в город, и с той поры не нашлось времени, чтобы проведать мать и в родительском доме побывать, где детство прошло, где были друзья, и первая любовь была, из-за которой ночами не спалось, и где… Да мало ли, сколько всего было за столь короткий срок его жизни, пока в город не перебрался. А там жизнь ключом, всё торопишься, куда-то мчишься, чего-то хочется добиться, а про деревню вспомнить-то некогда, но бывало, накатывала тоска, аж выть хотелось. Бросить бы эту городскую жизнь к едрене фене и укатить в родную деревню, где его заждались. И тогда он ходил туча тучей, не то что дети, даже жена опасалась к нему подходить. Глянет из-под бровей, рыкнет, аж мурашки пробегали от его голоса, схватит свои сигареты и смолит одну за другой, пока тоска не отступала. Всё мать жалел. Как же она, бедняжка, одна справляется с хозяйством? Младший-то при ней, да из него помощник никакущий, как Акиму казалось. Молодой ещё, зелёный. Всё нагуляться не может. С армии вернулся, заехал к Акиму. Посидели, ни о чём поговорили. День-два побыл в гостях, а потом домой засобирался. Не по душе город пришёлся. «Суета, да и только», – сказал он. Аким накупил гостинцев, сунул немного денег, и Шурка уехал в деревню, радуясь, что домой возвращается. Потом ещё раза два приезжал в город, но старался одним днём побывать. Всегда говорил, что воздуха ему не хватает, простору, так сказать. Оставлял гостинцы, полчасика посидит на диване, всё ёрзал по нему, и свои огромные ручищи не знал, куда деть, то под мышки сунет, то в карманы, а потом поднимется и к дверям подаётся. Говорил, что колхозная машина ждёт. И уходил. Аким оставался, а на душе была какая-то недосказанность, неудобство, что ли… Мать слёзное письмо прислала, что братишка стал по девкам шляться. Того и гляди, какая-нибудь в подоле принесёт. А ему хоть бы хны. Посмеивается… И мать просила, чтобы он приехал, образумил младшенького, на путь истинный наставил, ведь собьётся с пути, а поругать некому… И каждый раз, получая письма, Аким начинал собираться в деревню. Говорил, что возьмёт очередной отпуск и закатится к ней. Уму-разуму младшего научит и матери поможет. Но проходило немного времени и Аким уже не в отпуск собирался, а хотя бы на недельку съездить, чтобы мать повидать, с ней поговорить да отцовскую могилку проведать. А потом и вовсе откладывал поездку. Отпуск наступал, надо было с женой ехать в санаторий или снова брать отгулы и тащиться в столицу и опять с полными баулами возвращаться, а потом в неурочное время выходить на работу, лишь бы копеечку заработать, зато дом полная чаша, жена довольна и дети одеты-обуты…

И опять дурной тревожный сон, младшего братишку увидел, будто сидит на лавке возле дома, а от дома одно название осталось. Весь покосился, пустыми глазницами в небо уставился, ставни висят, под ветром хлопают, того и гляди оторвутся. Забор повалился, лишь редкие столбы торчат, но и те едва держатся. Двор зарос сорной травой. Недуром прёт она, всё заполонила. Смотрел Аким на родной дом, и внутри боль. Никого не осталось. Дом заброшен, а возле двора на бревне сидел распьянющий братишка в рванине, потом поднялся и побрёл в сторону погоста, а сам рукой машет, словно зовёт за собой, но почему-то голос матери послышался: «Акимушка, сыночек, иди ко мне…» И жалобно так, протяжно и едва слышно, а голос болезненный, словно на смертном одре лежит и к себе зовёт. Наверное, в последний раз свидеться хочет, а может, за собой позвала. Поэтому сны дурные одолели…

Вскинулся Аким. Уселся на кровати. Замотал головой, стараясь разогнать сон, а он липкий, словно паутина цепляется, и отпускать не хочет. Проснулся, а сон перед глазами стоит, никак из него не вырвется. Сидел на кровати, а казалось, будто в деревне находится и перед глазами чёрная собака, которая мимо него пробегала и укусить норовила, а он вроде бы штакетиной отгонял. Собака кидается, а братишка смеётся. Аким смотрит на него, а у того ни одного зуба во рту нет, какие-то осколыши торчат, а лицо землистое, опухшее, и снова мать позвала: «Акимушка, иди сюда…»

– Ну что тебе не спится-то, полуночник? – привычно заворчала жена. – Только и делаешь, что шляешься по квартире и куришь одну за другой. Не продыхнуть от дыма. Сам не спишь и мне не даёшь. А я с утра к парикмахеру записалась. Как пойду с опухшими глазами…

– На ощупь потащишься! – не сказал, а рыкнул Аким и крепко ударил кулачищем по столу. – На ощупь и не промахнёшься, потому что каждую неделю там бываешь, всё прихорашиваешься, всё молодишься, а пора бы о душе подумать. – И повторил: – Всё, собираюсь в деревню. Ещё одна ночь коту под хвост!

И снова грохнул кулаком, аж соседи снизу затопали. Видать, разбудил…

– Что ты рвёшься в эту деревню? – взвилась жена. – Пора забыть про неё. Живёшь в городе, вот и живи, как все нормальные люди. Мало ли кто и где родился и вырос. Я тоже, к примеру, в деревне родилась, но я же не езжу туда!

И она ткнула пальцем в темноте.

– А нужно бы съездить, – опять рыкнул Аким. – От твоей деревни только кладбище осталось, где вся твоя родня лежит вместе с родителями, а ты ни разу не появилась, не проведала…

– Найдутся, кто съездит и могилки приберёт, – перебила жена. – Живых не осталось, а мёртвым мы не нужны. Лежат и нечего их тревожить. Ай, надоел со своей деревней, хуже горькой редьки. Поступай как знаешь!

Недовольно сказала она, махнула рукой и отвернулась, не желая разговаривать.

– Если мёртвые не нужны живым, значит, это живые умерли, потому что самое ценное потеряли – душу, – сказал Аким и нахмурился, потому что сказал не жене, а, скорее всего, самому себе. – Видать, и я душу теряю…

И задымил: густо, быстро – зло.

А через неделю выпросил несколько отгулов, которые пообещал отработать, когда вернётся, взял билет и стал собираться. Жена отмахнулась от поездки. Отказалась. Категорически! Сказала, что ей нечего делать в этой дыре, и сама засобиралась в столицу. Хотела проведать дальних родственников, которые всю жизнь прожили там и её звали, а она, дура такая, за деревенского вышла замуж, а могла бы припеваючи жить и в ус не дуть, как она сказала, хлопнула дверью и укатила. Жизнь на закат, а она всё деревней попрекает, всё не за того вышла. Так выходила бы… Аким пожал плечами, а может, и к лучшему, что жена не поехала с ним. Зудела бы и зудела с утра и до вечера, всем бы плешь проедала. Сама спокойно не живёт и другим покоя не даёт…

Всего полтора дня на поезде, а потом два часа на автобусе или попутке до деревни, кажется, не так далеко, а он столько времени не приезжал. Аким взглядом проводил автобус, на котором добрался из райцентра, потом подхватил сумку с гостинцами и неторопливо зашагал по обочине, останавливаясь и пропуская машины, которые изредка проезжали мимо него. Взглянул на деревню. Изменилась. Постарела, что ли… Дома приземистые. Потемнели от времени, словно выцвели под солнцем да ветрами, разбежались трещины по брёвнам, будто морщины на лицах стариков – чёрные и глубокие и окна поблёкли, нет солнечных зайчиков, что ослепляли в далёком детстве. Потускнели эти окна-глаза, в землю смотрят, а некоторые в небо уставились. Возле клуба, что стоял между двумя деревнями, пусто. Непривычная тишина. А раньше бывало, Аким помнил, возле клуба всегда толкался народ. Если не взрослые, так ребята с девчонками. В любое время толклись, если не в кружок ходили, тогда в библиотеку прибегали, а то и просто собирались, чтобы посидеть на крыльце, поболтать, поиграть да от души посмеяться. Вечерами кино показывали, даже артисты приезжали, а уж всякие лекции – это постоянно. А там школа, которую едва видно среди высоченных тополей. Вон как они разрослись! Если не знаешь, мимо школы проскочишь и не заметишь. А сад, какой – позавидовать можно. Аким помнил, как каждый год они работали в саду. Вдоль забора смородина росла. Листочков надерёшь – и в чай. Ух, вкусно! И весь сад был засажен яблонями да грушами. Аким с одноклассниками землю перекапывали, сухие ветви обрезали, известью красили стволы, и тогда яблоньки с грушами нарядными становились, праздничными, а уж весной, когда всё цветёт, воздух густой, пахучий, словно облаком школу окутывал…