Михаил Шишкин – Мои (страница 17)
Для Достоевского открытие страны, предпринятое Петром, не имело целью служить распространению западных достижений науки, техники и идей в России, а должно было дать возможность осветить Богом забытую Европу светом истинного христианства с Востока. Смысл «окна в Европу» состоит в том, чтобы Россия смогла осуществить свое предназначение: достичь «окончательного братского единения всех народов по закону Христа и Евангелия».
Этому «окончательному единению всех народов» русский народ должен помочь в качестве «слуги». Осчастливить мир православием — «это потребность наша всеслужения человечеству, даже в ущерб иногда собственным и крупным ближайшим интересам». Достоевский употребляет пренебрежительное слово для русских — «слуги», но придает ему высокое значение: «Таким образом, через реформу Петра произошло расширение прежней же нашей идеи, русской московской идеи, получилось умножившееся и усиленное понимание ее: мы сознали тем самым всемирное назначение наше, личность и роль нашу в человечестве, и не могли не сознать, что назначение и роль эта не похожи на таковые же у других народов, ибо там каждая народная личность живет единственно для себя и в себя, а мы начнем теперь, когда пришло время, именно с того, что станем всем слугами, для всеобщего примирения. И это вовсе не позорно, напротив, в этом величие наше, потому что всё это ведет к окончательному единению человечества. Кто хочет быть выше всех в царствии Божием — стань всем слугой. Вот как я понимаю русское предназначение в его идеале» («Дневник писателя», июнь 1976).
Орудием осуществления русской миссии, сохранения и распространения православной веры служит государство: русское православное царство. В письме своему другу Майкову из Женевы в марте 1868 года Достоевский писал: «Наша конституция есть взаимная любовь Монарха к народу и народа к Монарху. Да, любовное, а не завоевательное начало государства нашего (которое открыли, кажется, первые Славянофилы) есть величайшая мысль, на которой много созиждется. Здесь я за границей окончательно стал для России, — совершенным монархистом. У нас если сделал кто что-нибудь, то, конечно, один только он (да и не за это одно, а просто потому, что он царь, излюбленный народом Русским, и лично, и потому что царь. У нас народ всякому царю нашему отдавал и отдает любовь свою, и в него единственно окончательно верит. Для народа — это таинство, священство, миропомазание). Западники ничего в этом не понимают, и они, хвалящиеся основанностью на фактах, главный и величайший факт нашей истории просмотрели».
Отношения между властью и народом, по глубокому убеждению Достоевского, должны основываться не на общественном договоре, не на конституции и парламентаризме, а на «соборности», братской общине во Христе, которая делает государство воплощением самой идеи народа.
Идеальное развитие государства Достоевский видит в теократии. В «Откровении Иоанна» было предсказано теократическое царство: грядущее мировое правительство праведников под правлением Христа. Иван Карамазов выражает точку зрения своего автора, когда говорит, что государство должно слиться с церковью, чтобы гражданский суд был подчинен суду Божию. Там, где государство и церковь едины, преступнику не будет места, чтобы скрыться от наказания. Расплата будет ждать его и в этом мире, и в том, что приведет к прекращению всех преступлений. «По русскому же пониманию и упованию надо, чтобы не церковь перерождалась в государство, как из низшего в высший тип, а напротив, государство должно кончить тем, чтобы сподобиться стать единственно лишь церковью и ничем иным более».
Достоевский искренне мечтал о том, чтобы все народы земли, происходящие от Сима, Хама и Иафета, объединились в братское единство. Единственную и неизбежную предпосылку он видел в союзе во Христе, но только в русском православном Христе.
На метафизической карте «русской идеи» границы православной веры и Российской империи тождественны. «Неверные» всех мастей окружают православную твердыню и жаждут христианской крови, а царь и его крестьяне-христиане готовы жить и умереть в духовном единении за свою православную веру, сражаться за святую родину и жертвовать всем. С русскими победами территория истинного христианства расширяется, с поражениями — сокращается. «Неверные» страны мешают России распространить свою бескорыстную христианскую политику на Европу и Азию и тем самым выполнить ее богоносную миссию.
Достоевский приветствовал в «Дневнике писателя» победы генерала Скобелева в Средней Азии: «Пусть… в миллионах народов, до самой Индии, даже и в Индии, пожалуй, растет убеждение в непобедимости белого царя, и в несокрушимости меча его… У этих народов могут быть свои ханы и эмиры, в уме и воображении их может стоять грозой Англия… Но имя белого царя должно стоять превыше ханов и эмиров, превыше индейской императрицы (так Достоевский пинает походу королеву Англии. — М.Ш.), превыше даже самого калифова имени. Пусть калиф, но белый царь есть царь и калифу».
Для Достоевского внешняя политика царского правительства была политикой христианской и нравственной. Европейские государства, бросая вызов России, выступают против истины и Христа и в конечном итоге наносят вред себе и ставят под угрозу собственное будущее.
С началом Балканской войны в 1876 году открылись перспективы реализации «русской идеи». Мечты Достоевского, казалось, стали сбываться. Царское правительство поддержало освободительную борьбу славянских балканских народов и объявило войну Османской империи. Цель была ясна: пришло время освободить колыбель правой веры — Константинополь.
В русском обществе война вызвала бурю энтузиазма. Добровольцы тысячами устремились в Сербию из России, чтобы помочь своим православным братьям. Достоевский, охваченный мессианским восторгом, считал эти события предзнаменованием скорого исторического поворота к новой христианской эпохе. Его «русская идея» — для многих россиян с либеральными «западными» взглядами вредная утопия — становилась реальностью. Праведная православная империя вступила в «священную войну» против «неверных» как великая христианская защитница всех славянских народов. Избранный русский народ пришел на помощь своим братьям во Христе.
Для Достоевского освобождение Константинополя было прямым продолжением великого подвига Петра I. Русский путь вёл «народ-богоносец» из Москвы через Санкт-Петербург и Константинополь дальше в будущее, к христианской братской семье народов в отеческих объятиях православного царя. «Для такого назначения России нужен Константинополь, так как он центр восточного мира. Россия уже сознает про себя, с народом и царем своим во главе, что она лишь носительница идеи Христовой, что слово православия переходит в ней в великое дело, что уже началось это дело с теперешней войной, а впереди перед ней еще века трудов, самопожертвования, насаждения братства народов и горячего материнского служения ее им, как дорогим детям» («Дневник писателя», ноябрь 1877).
Бои на Балканах еще продолжались, а публицисты в Москве уже вели жаркие споры о том, кому должен принадлежать город-символ на Босфоре. Достоевского возмутило предложение, чтобы Константинополь, во главе славянской конфедерации, принадлежал всем народам в равной степени: «Как может Россия участвовать во владении Константинополем на равных основаниях с славянами, если Россия им неравна во всех отношениях — и каждому народцу порознь и всем им вместе взятым? <…> Константинополь должен быть наш, завоеван нами, русскими, у турок и остаться нашим навеки» («Дневник писателя», ноябрь 1877).
Многообещающее начало реализации «русской идеи» вскоре обернулось разочарованием. Хотя русская армия разгромила турок, долгожданное воздвижение православного креста на куполе Святой Софии не состоялось. Мир был подписан в Сан-Стефано, откуда были видны купола неосвобожденного собора, но Константинополь не стал ни новым Иерусалимом, ни новой русской столицей православного мира. Внешнюю политику империи царь и его министры вели не по тезисам писательской «русской идеи», а в дипломатических битвах с Англией, Францией, Германией и Австрией. Западные державы спасли Османскую империю на Берлинском конгрессе в 1878 году. Русская патриотическая общественность почувствовала себя обманутой, лишенной плодов победы. Разочарование Достоевского было безмерно. Победоносное шествие православия в мир, с помощью которого Россия должна была выполнить свою всемирно-историческую миссию, было отложено на неопределенный срок.
У «русской идеи» были еще враги, гораздо более коварные и опасные, чем Османская империя и западные державы: революционеры.
Для Достоевского высший дар Божий человеку — это свобода, свобода прийти ко Христу. Человек свободен выбирать между злом и добром. Учение Достоевского о свободе выбора делает понятным, почему он с такой энергией боролся против революционных идей: русская молодежь выбирала революцию, а не церковь.
С эпохальным освобождением крепостных в 1861 году Россия вступила на путь, по которому пошли в своем социальном развитии западные страны. Реформы Александра II и сейчас, через полтора столетия, звучат так, будто они взяты из недосягаемого русского будущего: равенство всех перед законом, разделение судов и администрации, независимость и несменяемость судей, формирование суда присяжных и публичные слушания, земство, самоуправление городов, автономия университетов. Страна двигалась к конституции семимильными шагами.