Михаил Шишкин – Мои (страница 11)
Иногда он берется за перо, но оно выводит или мемуарные отрывки из крепостной эпохи или вовсе недостойные любого уважающего себя автора объяснения к собственным текстам, вроде «Намерения, задачи и идеи романа "Обрыв"». Писатель, объясняющий и оправдывающий свое произведение — всегда жалкое зрелище.
Но это — видимое письмо, а еще у него есть невидимое. Он пишет «Необыкновенную историю» — пожалуй, самый странный текст русской литературы. Будь это вымыслом, то такое произведение могло бы занять достойное место в ряду «Записок сумасшедшего» Гоголя и «Двойника» Достоевского. Стиль его излучает мощь и поприщинского бреда, и интонаций Голядкина. Но это не проза. Это исповедь.
В «Необыкновенной истории», не предназначавшейся для публикации до его смерти, Гончаров выносит на суд потомков историю украденного у него романа, а с ним и украденной жизни. В окружении Гончарова вполголоса говорили о его психическом заболевании, о мании преследовании, о том, что ему повсюду видятся шпионы Тургенева, которые крадут и тайком переписывают его рукописи, но вся степень психических страданий писателя становится очевидна лишь при чтении этих болезненных строк. С маниакальным упорством изводит Гончаров десятки страниц, жалуясь потомкам на происки своего главного врага: «Если б я не пересказал своего «Обрыва» целиком и подробно Тургеневу, то не было бы на свете — ни «Дворянского гнезда», «Накануне», «Отцов и детей» и «Дыма» в нашей литературе, ни «Дачи на Рейне» в немецкой, ни "Madame Bovary" и "Education sentimentale" во французской, а может быть, и многих других произведений, которых я не читал и не знаю».
Душевная рана не дает Гончарову успокоиться, и он снова и снова возвращается к главной трагедии своей жизни, год за годом приписывая к своей исповеди пространные дополнения, путаясь в бесконечных повторениях и проклятиях.
До конца жизни он оставался в убеждении, что Тургенев — лишь мастер миниатюр вроде «Записок охотника», неспособный на создание больших романов.
В последние годы писатель жил нелюдимом, оброс бородой, практически потерял зрение — вместо правого глаза была впадина, прикрытая веком. Угасание Гончарова напоминает угасание Обломова. По целым неделям он не выходил из своей темной квартирки на Моховой, в которой прожил тридцать лет — угасание, скрашенное участием экономки, не пускавшей к нему и без того редких посетителей.
Перед смертью Гончаров уничтожил почти весь свой архив — и рукописи, и переписку. Сохранилась запись рассказа экономки: «Однажды, это было зимою, как раз после болезни Ивана Александровича, топился вечером камин, у которого мы вместе сидели. Вдруг смотрю, Иван Александрович встает, подходит к письменному столу, достает всю свою огромную переписку и просит меня помочь ему спалить письма — бросать их в камин. Долго мы тогда сидели, подбрасывая письма в огонь, а камин все топился, ярко освещая вспыхивающим пламенем нашу комнату. Таким образом очень много бумаг было тогда сожжено». Гоголь из-за плеча смотрел на эти всполохи огня в гончаровском камине.
Умер Иван Гончаров 15 сентября 1891 года. Его друг, адвокат Кони видел писателя одним из последних: «Я посетил его за день до его смерти, и при выражении мною надежды, что он еще поправится, он посмотрел на меня уцелевшим глазом, в котором еще мерцала и вспыхивала жизнь, и сказал твердым голосом: "Нет, я умру! Сегодня ночью я видел Христа, и он меня простил…"»
Он ушел примиренным, простившим и прощенным.
Автор книги бытия любит иронию: прах Гончарова с кладбища Александро-Невской лавры в 1956 году был перенесен на Литераторские мостки Волкова кладбища и захоронен поблизости от могилы Тургенева, его пожизненного врага и посмертного соседа по вечности.
Перо писателя обладает привилегией даровать бессмертие. Делать бумажных людей более живыми, нежели живые. Поколения, проводившие часы за чтением о переживаниях и разочарованиях влюбленной Ольги, доброго и смешного Ильи, самодовольного Андрея, сгинули, исчезли, а Ольга все любит одного, а выходит замуж за другого. В конце романа Обломов умирает. А в начале снова все никак не может встать с постели на протяжении десятков страниц, живой, милый, несчастный.
Как бы то ни было, у лентяя и неудачника Обломова больше шансов преодолеть смерть, чем у пишущего и читающего эти строки.
Мой Тургенев
«КРАСОТЕ НЕ НУЖНО БЕСКОНЕЧНО ЖИТЬ, ЧТОБЫ БЫТЬ ВЕЧНОЙ…»
Смешно… в 50 лет начать гнездо вить…
Вы как хотите и где хотите, — мое гнездо в могиле.
Ему было 20. Он отправился в Европу учиться, но на корабле случился пожар. Почти всем удалось спастись. Вернувшись в Петербург, молодой литератор вдохновенно рассказывал в гостиных о пожаре на море и как он самоотверженно спасал женщин и детей. Его скоро разоблачили. Очевидцы передавали, как юноша рвался в шлюпку, отталкивая матерей с младенцами, и вопил в отчаянии: Mourir si jeune! Датчанину-капитану пришлось применить силу. Мать написала ему: «Почему могли заметить на пароходе одни твои ламентации? Слухи всюду доходят! И мне уже многие говорили к большому моему неудовольствию. Ce gros monsieur Tourgueneff qui se lamentoit tant, qui disoit mourir si jeune… Какая-то Толстая… Какая-то Голицина… И еще, и еще… Там дамы были, матери семейств. Почему же о тебе рассказывают! Что ты gros monsier — не твоя вина, но! — что ты трусил, когда другие в тогдашнем страхе могли заметить… это оставило на тебе пятно, ежели не бесчестное, то ридикюльное». Молодой человек пережил глубокую душевную травму, осознав, что он — малодушный трус. Эта боль мучила его всю жизнь. Последним написанным, вернее, надиктованным умирающим писателем текстом за несколько недель до конца стал «Пожар на море». Это было его покаяние.
Он знал о своем призвании, и в преждевременной смерти его ужасало именно это: предательство судьбы. Как умереть молодым, если он еще ничего не написал, не исполнил своего предназначения? Юноша чувствовал себя избранным стать великим писателем, и будущее исполнило, что обещало. Пожар на море стал прелюдией к жизни, а малодушие и отсутствие воли — ценой пакта с судьбой.
Герои Тургенева мучаются своим «я», ищут самозабвения, как избавиться от себя, раствориться в служении чему-то высокому и прекрасному. Они страдают, ждут, ищут, презирают бюргерское самодовольство, хотят найти великое дело, ради которого можно отдать жизнь. Маленькие дела, быт, семейные заботы их не интересуют. Своих персонажей Тургенев мучил вопросом: «Зачем жить?», при этом сам для себя он знал ответ, но с ними не делился. Это знание было его, сокровенное, выстраданное, им нельзя поделиться. Никого из своих героев Тургенев не сделал писателем.
Тургенев проговорился в «Довольно (Отрывок из записок умершего художника)», единственном тексте, в котором делится с персонажем-рассказчиком своим знанием, зачем он живет. Все преходяще и бессмысленно, но есть особое служение — служение красоте. Все пустое — природа, государство, семья, идеалы свободы. «Но искусство?.. красота?.. Да, это сильные слова; они, пожалуй, сильнее других, мною выше упомянутых слов. Венера Милосская, пожалуй, несомненнее римского права или принципов 89-го года. <…> Искусство, в данный миг, пожалуй, сильнее самой природы, потому что в ней нет ни симфонии Бетховена, ни картины Рюисдаля, ни поэмы Гёте, — и одни лишь тупые педанты или недобросовестные болтуны могут еще толковать об искусстве как о подражании природе». Даже любовь — не то, за что можно зацепиться в этой жизни: «И даже то высшее, то сладчайшее счастье, счастье любви, полного сближения, безвозвратной преданности — даже оно теряет всё свое обаяние; всё его достоинство уничтожается его собственной малостью, его краткостью. Ну да: человек полюбил, загорелся, залепетал о вечном блаженстве, о бессмертных наслаждениях — смотришь: давным-давно уже нет следа самого того червя, который выел последний остаток его иссохшего языка». Преходяще все, кроме красоты, пусть она и живет только миг. «Красоте не нужно бесконечно жить, чтобы быть вечной, — ей довольно одного мгновенья».
Тургенев написал позже про этот важный для него текст: «Я сам раскаиваюсь в том, что печатал этот отрывок (к счастью, никто его не заметил в публике), — и не потому, что считаю его плохим, а потому, что в нем выражены такие личные воспоминания и впечатления, делиться которыми с публикой не было никакой нужды». Он выбрал служение красоте, но не имел в себе смелости открыто отстаивать это в эпоху, когда модно стало служить общественной пользе.
Считается, что Тургенев — певец любви, и действительно, во всех его романах герои ищут это великое чувство, но ни в одном произведении любовь не осуществляется, не превращается в силу, которая совершает круг земной жизни: его главные герои не женятся, не рожают детей, не создают семью, не строят домашнего гнезда. Его герои влюбляются и влюбляют в себя женщин, но, когда нужно сделать важный шаг, взять ответственность за другого человека на себя, сделать предложение, жениться, стать главой семьи, отцом, завести дом, семью, детей, они сбегают. Проза — всегда невольный автопортрет, в котором все нараспашку и ничего не скроешь.