Михаил Шерр – Помещик (страница 6)

Карета тронулась с места, направляясь по русской дороге к родным пенатам. К имению, которое я никогда не видел, но которое теперь принадлежало мне. К новой жизни, которую предстояло начинать с нуля.

Вильям сидел рядом со мной и с любопытством разглядывал пейзаж за окном.

— Так это и есть Россия, — сказал он задумчиво по-английски. — Она выглядит… не так, как я представлял.

— А как ты представлял?

— Не знаю. Что-то более… экзотическое? А выглядит вполне обычно.

— Подожди, пока доберёмся до моего имения, — усмехнулся я. — Там ты увидишь настоящую русскую экзотику. Крепостные, борзые собаки, охота на медведей, водка из самовара.

— Вы правда охотитесь на медведей? — спросил он с интересом.

— Конечно, и не только охотимся, но еще и медвежат дрессируем. Каждый уважающий себя русский должен иметь ручного медведя.

За окном проплывали русские деревни, леса, поля. Всё выглядело знакомо и незнакомо одновременно. Знакомо — потому что похоже на пейзажи из русской классической литературы. Незнакомо — потому что это была живая реальность, а не картинка из книги.

«Так, — подумал я, глядя на крестьян, работающих в поле. — Теперь я здесь. В России девятнадцатого века. Владелец имения, в котором никогда не был. Хозяин крепостных, о которых ничего не знаю. Что ж, посмотрим, что из этого получится».

Карета весело катилась по направлению к Калужской губернии, увозя меня всё дальше от прежней жизни и всё ближе к новой.

Глава 3

Дорога в Калужскую губернию оказалась долгой и утомительной. После границы мы ехали ещё две недели, отдыхая на почтовых станциях и в придорожных трактирах, постепенно погружаясь в глубь России.

Пейзаж за окном кареты менялся медленно — леса сменялись полями, поля снова лесами, изредка попадались деревни, ещё реже — помещичьи усадьбы. Всё выглядело знакомо и незнакомо одновременно — знакомо по описаниям из русской литературы, незнакомо потому, что это была живая реальность.

Вильям большую часть времени молчал, изучая окружающую местность с любопытством натуралиста. Иногда он задавал вопросы о том, что видел — о способах обработки земли, о породах скота, о климатических особенностях. Некоторые вопросы ставили меня в тупик — я понятия не имел, как в России XIX века выращивают рожь или содержат овец.

— Как вы думаете, — спросил он однажды, глядя на стадо коров, пасущееся у дороги, — здесь практикуют селекцию? Или просто держат то, что есть?

— Понятия не имею, — честно признался я. — Скоро узнаем.

Степан изредка оборачивался с козел и сообщал новости о дороге:

— Скоро будет Калуга, барин. А там уж рукой подать до нашего имения.

— Как оно называется? — спросил я, вдруг осознав, что никак не могу запомнить названия своего нового дома.

— Сосновка, барин. И деревня Сосновка, и усадьба. Всё Сосновка.

Сосновка. Название как название — ничего особенного.

Степана мой вопрос не удивил. Он уже успел привыкнуть к некоторым странным и даже глуповатым вопросам своего' молодого барина', объясняя их потрясениям испытанным мною при попытке расстаться с жизнью.

Дневник Сашеньки я зачитал почти в буквальном смысле до дыр. Он конечно очень помог мне вжиться в образ Александра Георгиевича Нестерова образца 1818 года и избегать откровенных ляпов, но мелкие были пока неизбежны.

Наконец, на исходе дня, когда солнце уже клонилось к горизонту, Степан крикнул с козел:

— Барин! Вон она, наша деревня!

Я выглянул из кареты. Впереди, в небольшой ложбине между холмами, виднелись крыши домов. Деревня была небольшая — три десятка изб, не больше. Всё выглядело серо и убого.

— Это и есть Сосновка? — уточнил я.

— Она самая, барин.

Мы въехали в деревню по единственной улице — если это вообще можно было назвать улицей. Скорее, это была просто дорога, по обеим сторонам которой стояли крестьянские избы.

То, что я увидел, привело меня в уныние. Деревня произвела на меня впечатление какой-то потерянности. И оно было настолько сильным, что проехав мимо первых изб, я велел Степану остановиться. Вышел из кареты и в тот же миг понял в чем дело.

Передо мною было заброшенное благополучие: деревня, где кончился достаток. В воздухе как бы висело ощущение, что когда-то здесь жили иначе.

Избы стояли, будто притихшие старики, вспоминающие лучшие дни. Их стены еще крепкие, но бревна уже темные от времени, но не трухлявые — видно, что рубили их на совесть, когда в домах водился достаток. Резные наличники, хоть и облупились, но почти везде еще угадываются прежние узоры — знак того, что хозяин не бедствовал.

Но уже кое-где скрипучие ворота висят на одной петле, есть даже изба с провалившейся крышей.

В нескольких избах когда-то выскобленные до белизны крылечки потемнели и просели, а в окнах видна пыль, которой не один год.

Но больше всего меня поразили люди.

Из домов повыходили крестьяне — посмотреть на барина, который возвращается домой. Мне показалось что они все — тени прошлого, как бы еще живут здесь, но как-то наполовину.

На одной из завалинок старик точил нож, но его глаза смотрели куда-то вдаль и он никак не отреагировал на меня. Из соседней избы баба в выцветшем платке выносила ведро с водой, её движения были как в замедленном кино, будто она уже не ждет, что завтра будет лучше.

А дети в деревне какие-то тихие, не бегают и не кричат — словно чувствуют, что играть здесь не во что.

«Господи, — подумал я, разглядывая лица, — да здесь вообще нет молодых людей!»

Хотя молодые, конечно, были. Но все выглядят старше своих лет, лица морщинистые, какие-то согнуты спины и руки в трещинах и мозолях.

Потрясенный увиденным я подумал, что случилось? Неурожай, барщина заела или хозяин-помещик обобрал. А может, молодые ушли — и деревня осталась доживать.

Но чувствуется — здесь когда-то пели. Здесь когда-то любили. Здесь когда-то верили в завтра.

А теперь только ветер гуляет по пустым дворам, да старые бревна тихо стонут, вспоминая тепло ушедших печей.

«Вот тебе и великая духовная сила русского крестьянства», — с горечью подумал я, вспомнив рассуждения славянофилов о народе-богоносце. «Какая тут духовная сила? Эти люди просто выживают. Тяжёлым физическим трудом от зари до зари».

Никакой одухотворённости, никакой особой мудрости. Просто усталые, измученные жизнью люди, которые живут в нищете и не видят никаких перспектив.

— Степан, — позвал я, — а где дом твоей матери?

Я знал, что отца Степана давно уже не было, а вот матушка живет и здравствует.

— А вон там, барин, — он показал на одну из изб, которая стояла в стороне в начале небольшого проулочка. — Степанида моя мать.

— Остановимся. Неправильно будет проехать мимо дома, где живёт мать моего верного слуги.

Степан просиял.

— Спасибо, барин! Мать-то обрадуется.

Мы остановились возле усадьбы Степаниды. Её изба резко выделялась от соседних своей добротностью и была намного больше. Сразу было видно что за срубом следят, все бревна были качественные, в глаза бросились помененное и тщательное проконопачевание мхом и свежей паклей.

Высокая двускатная крыша была крыта железом, её конек был украшать резьбой. Окна были большие, с резными наличниками и полностью стеклянные, в отличии от других домов деревни, где сплошь были слюдяные вставки.

На просторном, с резными столбами крыльце стояла пожилая женщина — крепкая, прямая, с острыми глазами и седыми волосами, убранными под платок. Это была Степанида, мать Степана. Мне с трудом верилось, что её шестьдесят, контраст с другими деревенскими бабами был потрясающий.

— Степанушка! — воскликнула она, увидев сына. — Приехал, родименький!

Степан соскочил с козел и бросился к матери.

— Здравствуй, матушка. А вот и барин наш молодой приехал.

Степанида поклонилась мне в пояс.

— Милости просим, батюшка Александр Георгиевич. Дом наш — ваш дом.

— Спасибо, Степанида. Можно войти?

— Да как же не можно! Проходите, проходите.

Мы — я, Степан и Вильям, вошли в просторные сени в которых было много утвари: различных прялок, веретен, большое разнообразие корзин и глиняной посуды. В открытых дверях кладовой стоял рослый юноша, поклонившийся мне в пояс.

— Это, барин, старший внук Афанасий, — в голосе Степаниды слышалась плохо скрываемая гордость.

За спиной юноши были видны мешки с зерном, мукой и большие запасы солений.