Михаил Шерр – Парторг 7 (страница 37)

Маша шла медленно, чуть неуверенно, как будто заново училась ходить. В руках она держала два одинаковых свёртка, туго перевязанных голубыми лентами. Оказывается, традиция дарить такие ленты на выписку существовала и сейчас. У Веры Александровны в старом сундуке хранился целый десяток таких лент, припасённых ещё до войны. А вместе с ними несколько комплектов пелёнок и распашонок, крошечных шапочек и прочего необходимого маленькому человеку, только что появившемуся на свет.

И очень ценное, но мало заметное. В сундуке оказалось ровно пятьдесят марлевых подгузников. Все они были ровными, аккуратно подшитыми вручную, словно музейные экспонаты.

Теща этим меня сразила наповал. Оказывается, эти запасы она сделала задолго до войны, когда Маше исполнилось шестнадцать. Она всё хранила для внуков.

Позади Маши стояли две акушерки в накрахмаленных халатах, готовые в любую секунду прийти на помощь. Рядом с ними кто-то из докторов. Маша сделала шаг вперёд, останавилась и посмотрела прищурившись на яркий свет. Я понимал: сейчас для неё всё новое, даже этот воздух. После палаты он наверное казался невероятно сладким и свежим.

У меня в груди что-то обрывалось. Я сделал шаг навстречу на секунду боясь оступиться, будто снова учулся ходить. Земля уходила из-под ног, но я справлился.

— Ты… — только я и выдохнул. Слова внезапно куда-то изчезли, язык будто прилип к нёбу.

Она устало улыбнулась. Улыбка у неё добрая и немного устало-счастливая, хотя выглядела Маша неожиданно хорошо. Даже не подумаешь, что всего несколько дней назад она родила двоих сыновей. Мне захотелось встать по стойке «смирно» перед этой улыбкой, отдать честь, как самому дорогому командиру.

К Маше тут же подошла её мама. Вера Александровна сдержанна и строга, но в глазах у неё блестели слёзы. Она сразу же склонилась над свёртками: что-то поправила, одёрнула и проверила. Как, собственно, ей и положено как бабушке и как женщине, знающей в этом толк.

— Ну что ж, — сказала она негромко, но твёрдо. — Справилась. И чего боялась?

Я протянул цветы: изумительные белые гортензии, такие пышные и свежие, словно только что из рая. Их раздобыл, конечно, Николай Козлов, наш незаменимый товарищ по снабжению. И вдруг я понял, что руки у Маши заняты свёртками с малышами и стоял как мальчишка, не зная, что делать дальше, нелепо себя чувствуя.

Тёща без лишних церемоний забрала букет и ловко устроила его у Маши под локтем.

— Держи, — сказала она строго, но тепло. — Отец старался, цени.

Отец. Я даже не сразу осознал это слово. Оно прозвучало так непривычно, но так весомо. Я сделал ещё шаг, наклонялся и осторожно, почти не дыша, посмотрел на малышей. Два крошечных носика, два пушистых затылочка, два сладких беззвучных сопения. Это мои сыновья. Моя кровь и наше будущее.

И тут же всё стало на свои места. Война, боль, потери, бессонные ночи — всё это было ради них. Ради этого мгновения. Ради того, чтобы они могли жить, расти и никогда не знать ужасов, которые пережили мы.

Не понятно откуда он появился, но возле нас уже стоял фотокорреспондент из нашей «Сталинградской правды», щёлкая затвором и пританцовывая от нетерпения.

— Товарищ Хабаров, несколько снимков для вашей семейной истории!' — тараторил он, сдёргивая с плеча тяжёлый фотоаппарат.

Мы фотографируемся сначала отдельно с Машей. Она прижимает свёртки к груди, я обнимаю её за плечи. Затем я ребятами на руках, затем один у Маша, второй у меня. Потом вместе с Верой Александровной. Наконец я открываю дверь машины.

— Домой, — мечтательно произнесла Маша, и в голосе её столько покоя, что у меня сжалось сердце.

Мы вместе сели на заднее сиденье. Я осторожно придерживал один из свёртков с малышом, пока Маша устраивалась с другим. Вера Александровна заняла место впереди, рядом с водителем.

Дома нас уже ждали. Анна Николаевна, мой ангел-хранитель, тётя Маша, которая в честь такого события впервые за многие месяцы взяла выходной, и наши соседи-квартиранты. Они приготовили всё, как положено для встречи новорождённых. На столе — пироги, а в комнатах — чистота и порядок.

Николай Козлов, оказывается, где-то раздобыл крепкие детские кроватки довоенного выпуска и два пеленальных столика. Наши трестовские умельцы их немного подремонтировали, подкрасили, подтянули винтики. Теперь эта детская мебель выглядит почти как новая, будто только с фабрики.

Но самое удивительное ждало нас в спальне. Кроме пелёнок, распашонок и прочего детского белья, у Веры Александровны в сундуке оказалось ещё много нужных вещей: детские матрасы, простыни, маленькие одеяла, даже вязаные носочки и чепчики. Маша была потрясена до глубины души. Она стояла посреди комнаты, смотрела на всё это богатство и не могла вымолвить ни слова.

— Мамочка, миленькая! — голос у Маши дрожал, а в глазах стояли крупные слёзы. Они катились по щекам, но она не вытирала их. — Никогда бы не подумала, что в твоих сундуках хранится такое сокровище. Как ты всё это сумела сохранить?

— А вот это, Машенька, было не сложно, — ответила Вера Александровна спокойно, даже буднично. — Немцы до нашего дома не дошли. Опасность была только в том, если бы какая-нибудь бомба накрыла. А так, всё цело. Я берегла для внуков.

Никакой вечеринки мы устраивать не собирались. Мальчики оказались категорически против любого веселья. Через полчаса после приезда домой они начали вредничать. Сначала тихонько похныкивать, потом плакать в голос, потом снова вредничать, но уже с двойной силой. Делали они это то вместе, создавая невероятный дуэт, то по очереди, словно сговорившись не давать нам передышки.

Так что до поздней ночи, а успокоились они только после полуночного кормления, всем в доме нашлось занятие. Я менял подгузники, Маша кормила, Вера Александровна кипятила бутылочки, кто-то стирал, а Анна Николаевна гладила пелёнки, которые на ветру и солнце сохли моментально. Дом гудел, как большой муравейник.

К сожалению, всё хорошее имеет свойство быстро заканчиваться. Даже такое великое событие, как рождение первенцев, не повод давать себе поблажки. Я прекрасно понимал, какое значение в Сталинграде имеет мой личный пример. Люди смотрели на меня, равнялись. ждали решений. Поэтому уже на следующий день я должен выйти на работу как обычно, без скидок на бессонную ночь и счастье отцовства.

Надеюсь, что после нашей общей Победы, которая уже не за горами, у всех появится возможность работать в нормальном, человеческом ритме. А не каждый день в режиме постоянной ручной остановки курьерских поездов, ночуя урывками в кабинетах и не глотая холодный чай на ходу.

Воплощение моего плана развития области началось без какой-либо раскачки. С редким, даже для нынешнего Сталинграда, энтузиазмом. Люди устали от войны и разрухи. И когда я предложил конкретные дела уже полностью мирные дела, ухватились за них обеими руками. Неудивительно, что дела сразу же по всем направлениям пошли как надо.

Пока я ни разу не ошибся с расстановкой кадров. И только это позволяло мне эффективно тащить такой тяжёлый управленческий воз. У меня словно срабатывал какой-то внутренний индикатор, чутьё, которое редко подводило. Вдобавок для перестраховки все мои кандидаты в начальники проходили дополнительный фильтр.

Этот фильтр назывался Анна Николаевна. Она видела людей насквозь, и ещё ни разу я не пожалел, что посоветовался с ней в кадровых вопросах.

После моего «воцарения» в горкоме, а затем и в обкоме, принципиальных изменений в моём стиле работы не произошло. Я по-прежнему в первую очередь опирался на коллектив нашего треста. Часто, как и раньше, работал в кабинете, который остался у меня в его управлении. Там мне спокойнее, там я чувствал себя как дома м полностью на своём месте. Поэтому очень многие вопросы решались через Анну Николаевну. Благодаря ей я трижды избавлялся от ошибочно назначенных товарищей. Двое просто не тянули, не хватало знаний или характера. А третий, скорее всего, начал бы воровать. Анна Николаевна учуяла это за версту.

Благодаря такому тщательному подбору руководящих кадров я мог сосредотачиваться на тех направлениях, которые считаю приоритетными в данный момент. Сейчас это сельское хозяйство и газификация. А также, естественно, развитие высшей математики и медицины. Всё остальное пока просто под контролем, но без ослабления внимания.

Самым активным товарищем оказался наш начальник областного земельного отдела Валерий Павлович Чухляев. У него чуть ли не в буквальном смысле на лице появилась надпись: «Дождались! Наконец-то наше время пришло!». Он ходил по кабинетам сияющий, раздавал указания, строил планы. Большая умница, молодец и редкий по нынешним временам руководитель. Не бюрократ, не очковтиратель, а настоящий хозяин.

Чухляев сумел грамотно расставить по хозяйствам имеющиеся скудные кадры. В некоторых местах он пошёл на нестандартные решения: один и тот же человек возглавлял два хозяйства. А один из председателей и вовсе руководил тремя. Осенью все эти хозяйства объединили в одно, более крупное и устойчивое. Своей широкой грудью Валерий Павлович закрыл своих председателей и директоров от большого количества руководящих товарищей, которые вечно желают порулить в нашем истерзанном войной сельском хозяйстве. Он брал удары на себя, спорил, доказывал, убеждал.