Михаил Шерр – Парторг 6 (страница 41)

Непосредственно в тресте и в нашем панельном деле Андрею не нужно было бороться за место под солнцем. Мои первые коллеги по строительному отделу хорошо знали и помнили его вклад в первоначальную разработку панельного проекта. Для них он был не просто молодым человеком, а одним из создателей общего дела.

Помимо деловых качеств Андрея, для меня огромное значение имели и наши личные взаимоотношения. Я видел и чувствовал его личную преданность товарищу Хабарову. Огромный жизненный и профессиональный опыт заслуженного строителя России, унаследованный мною в результате попадания, говорит, что вот именно так и формируется круг тех, кого называют командой какого-либо руководителя. Преданность, подкрепленная делом, вот основа настоящей команды.

В моей команде, которая сейчас формировалась в Сталинграде, Андрей Белов вместе с Анной Николаевной занимали две первые позиции. Я мог положиться на них в самом главном.

Утром, уезжая из партийного дома после разговора с Виктором Семёновичем, я размышлял над тем, как мне правильно поступить. Стоило ли объехать все предприятия и организации города, чтобы лишний раз показаться людям? Или, не теряя драгоценного времени, с головой погрузиться в стратегическое планирование и разработку путей ускоренного развития Сталинграда? Второй вариант казался мне более продуктивным.

В любом случае, начинать объезд я решил со СталГРЭС. Но когда приехал туда и увидел знакомую обстановку, то принял окончательное решение: заниматься вторым. В Сталинграде меня, без сомнения, знали все, начиная от первоклашек. Каждый ребенок на улице мог указать на мою машину. И объезд города в такой ситуации превращался в пустую трату времени, в еще одну демонстрацию моей персоны, а не в рабочее мероприятие.

После беседы с Карпухиным я окончательно убедился, что поступил правильно. Если мы всерьез намеревались заняться разработкой газовых турбин, то каждая минута действительно была на счету. Нужные специалисты не валялись на дороге, и нашего первого кандидата могли в любой момент озадачить другими, не менее важными проблемами в Москве или где-то еще.

В этой связи скорейшее завершение строительства главного корпуса политехнического института приобретало огромное значение. Сейчас, когда еще шла война, да и после ее окончания, далеко не сразу можно было рассчитывать на оперативное одобрение и, что самое главное, на реальную помощь из центра. Москва была далеко, у нее хватало своих забот. Так что начинать любое серьезное дело приходилось, полагаясь исключительно на свои силы. Во всех отношениях: и в кадровых, и в вопросах наличия инженерной и научной базы.

Это касалось политеха. А вот с медицинским институтом все обстояло еще интереснее и сложнее.

Я долго размышлял над тем, существовал ли реальный шанс как-то вмешаться в ход послевоенной истории страны и изменить его. Можно ли было помешать ей скатиться в тот кошмар чисток и кровавой борьбы за власть, который начался в конце сороковых? В то время, когда соратники больного Вождя сошлись не на жизнь, а на смерть в схватке за власть.

Анализируя события, известные Сергею Михайловичу из его моего прошлого, я пришел к выводу, что одним из главных событий, запустивших тот ужасный механизм, стало пресловутое «дело врачей». А старт этому делу, если моя память не изменяла, дала смерть товарища Щербакова 10 мая 1945 года.

У меня пока не было идей, как именно вмешаться в эту ситуацию. Но я понимал одно: мне однозначно понадобятся врачи, которым я смогу доверять безоговорочно, и которые будут доверять мне. Взаимное доверие в таком деле основа всего. И эти врачи должны быть сталинградцами, своими, проверенными людьми. Именно поэтому я и поехал тогда смотреть строительство медицинского института и политеха. Нужно было закладывать фундамент не только зданий, но и будущих отношений.

Мы уже почти миновали территорию завода «Красный Октябрь», когда мне неожиданно в голову пришла интересная мысль. Я даже подался вперед на сиденье от внезапного озарения.

— Виктор Семёнович, — тут же предложил я, — нам обязательно нужно заехать к Кошелеву!

Виктор Семёнович удивленно поднял бровь и посмотрел на меня.

— Что так вдруг? С чего такая срочность?

— Мне вот какая мысль пришла, — я возбужденно заговорил, жестикулируя. — Насколько я знаю, наибольших успехов в создании авиационных турбин добились немцы. Когда их прищучили под Сталинградом, Гитлер заставлял своих летчиков летать к окруженным любой ценой, чего бы это ни стоило. А вдруг среди сбитых немецких самолетов, которые сейчас со всего юга тащат к нам на завод к Кошелеву, окажется какой-нибудь экспериментальный образец? Ну, например, с турбореактивным двигателем?

Виктор Семёнович на мгновение задумался, постучал пальцами по поручню сиденья, а затем согласно кивнул.

— А что, вполне здравая мысль. Тем более, как говорится, попытка не пытка. Поехали.

Дмитрий Петрович Кошелев словно ожидал нашего визита. Он встретил нас прямо у входа на территорию, у самых ворот. Увидев нас, выходящих из машины, он вместо обычного «здрасте», вдруг выпалил:

— Честно говоря, товарищи партийные руководители, мне даже страшно спрашивать о цели вашего визита. У меня аж душа в пятки ушла.

Виктор Семёнович такого перла от Кошелева явно не ожидал, и услышав такое от неожиданности остановился, будто наткнулся на невидимую преграду. Он несколько секунд молча смотрел на Кошелева, а затем, неожиданно для нас, улыбнулся и парировал:

— Вы, Дмитрий Петрович, в случае отрицательного ответа на наш вопрос получите выговор с занесением в личное дело. Так что готовьтесь.

Кошелев обреченно развел руками и тяжело вздохнул.

— Заранее согласен на выговор, — притворно сказал он. — Но может быть, вы все-таки скажете, в чем дело? А то я уже извелся весь.

Я решил прекратить эту словесную перепалку и заговорил серьезно, без тени шутки и ерничинья.

— Дело вот в чем, Дмитрий Петрович. Скажи, пожалуйста, среди того немецкого хлама, что к вам свозят, не попадались ли остатки самолетов с какими-нибудь необычными, странными двигателями?

Кошелев облегченно выдохнул и даже просиял.

— Целых два таких экземпляра, Георгий Васильевич! — радостно отрапортовал он. — Один какой-то «Хейнкель», довольно потрепанный. А другой вообще непонятной марки. У нас никто не смог его идентифицировать.

— А пленные немцы? — удивился Виктор Семёнович. — Неужели и они не помогли?

— Они, к моему удивлению, тоже разводят руками, — ответил Кошелев. — Говорят, что таких машин не видели.

— Это не важно, — я махнул рукой. — Сами самолеты нас не интересуют. Только двигатели. Где они?

— Лежат на складе, отдельно от всего остального, — пояснил Кошелев. — Я, как только их увидел, почему-то сразу подумал, что они наверняка кого-то заинтересуют. Приказал отложить и составить акт.

— И что, никто до сих пор не проявил интереса? — уточнил я, нахмурившись.

— Так я рапорт только два дня назад отправил в Москву, — пояснил Кошелев. — Ответа пока нет.

Виктор Семёнович, выслушав это, принял решение мгновенно. Он подошел к Кошелеву почти вплотную и твердо, не терпящим возражения тоном, сказал:

— Вот что, Дмитрий Петрович. Сделаешь с этими двигателями следующее. Собери своих самых лучших специалистов: механиков, инженеров, технологов, всех, кто есть, в том числе и пленных немцев. Поставь им задачу: максимально изучить конструкцию, ничего не повредив. Все тщательно измерить, сделать подробнейшие чертежи и схемы. Задача ясна?

— Так точно, товарищ секретарь обкома! — вытянулся Кошелев. — Все будет сделано в лучшем виде.

— Выполняй, — коротко распорядился Виктор Семёнович.

Кошелев тут же развернулся и быстрым, почти строевым шагом направился вглубь заводской территории. Мы проводили его взглядом. Виктор Семёнович задумчиво посмотрел на удаляющуюся спину директора и, понизив голос, сказал мне:

— Через пару дней, если из Москвы не придет приказа о передаче этих двигателей нашим профильным специалистам из авиационной промышленности, надо будет самим поднимать этот вопрос. Хорошо бы, чтобы товарищ Коляда успел их осмотреть до того, как ими заинтересуются в столице. Он надеюсь спец в этом деле.

Заметив мой недоумевающий взгляд, он пояснил:

— Ах да, я же забыл тебе сказать. Александр Иванович Воронин созвонился с Куйбышевым. Тот все быстро поняли и дали добро. — Виктор Семёнович сделал рукой характерный жест, будто ставит подпись. — Одним словом, в течение суток этот самый товарищ Коляда будет у нас. Сначала командировка, а дальше видно будет.

— Отлично! — я довольно потер руки. — Думаю, надо и Карпухина подключить к этому делу.

— Да, сейчас приедем в обком, я распоряжусь, — согласился Виктор Семёнович.

Мы сели в машину и поехали обратно в партийный дом. Настроение было приподнятым. Удача с двигателями казалась хорошим знаком. Но когда мы вошли в приемную, нас встретила взволнованная Марфа Петровна. Ее глаза были полны слез, а руки мелко дрожали. Увидев Виктора Семёновича, она не выдержала и разрыдалась в голос, прижимая к груди скомканный носовой платок.

— Виктор Семёнович! — сквозь рыдания проговорила она и протянула ему лист бумаги с машинописным текстом.

Виктор Семёнович мгновенно побледнел. Он взял лист дрожащей рукой и поднес к глазам. Я видел, как беззвучно его губы, беззвучно проговаривая напечатанные строки. Закончив читать, он поднял на Марфу Петровну глаза и сказал совершенно чужим, хриплым голосом, которого я у него никогда раньше не слышал: