Михаил Шерр – Парторг 6 (страница 11)

Илья Борисович на секунду замолчал, словно собираясь с мыслями, потом продолжил:

— Я тут как-то случайно услышал обрывок разговора двух бывших из спецконтингента. Не знаю, о чём они говорили до этого, я расслышал только конец их беседы.

Гольдман замолчал и, наклонив голову набок, бросил на меня короткий испытующий взгляд, словно оценивая степень моего внимания к его словам.

— Так вот, один из них говорит другому… — Илья Борисович понизил голос, хотя поблизости никого не было. — «А почему ты думаешь, народ отсюда не бежит? Работа у этого Хабарова каторжная, хуже не придумаешь. Он, конечно, сам пашет покруче многих, с утра до ночи, но и требует от людей такой работы, что никакие лагеря не сравнятся. Уж я-то знаю, бывал там, насмотрелся. Да только думаю, нигде сейчас в России такой жратвы не найдёшь, как здесь, да и отношения к людям такого человеческого. Смотри, как детишек тут холят и лелеют, и НКВД в его дела носа не суёт. Уважуха мужику, одно слово». Вот так он и сказал, дословно почти.

Гольдман выдержал паузу и добавил:

— Думаю, это мнение народа, так что цени, Георгий Васильевич. Я тебе сначала не хотел говорить, думал, зачем хвалить в глаза, а потом решил: нет, расскажу. Ты должен знать, как люди к тебе относятся.

От слов Гольдмана у меня спазмом перехватило горло. Вот уж совершенно не ожидал услышать такое, тем более от людей, прошедших через лагеря.

— Спасибо, Илья Борисович, за откровенность, — я с трудом справился со своими эмоциями, голос мой предательски дрогнул. — Очень тронут.

Мы с Гольдманом направились к Савельеву, который наконец освободился от дел с погрузкой и стоял, ожидая нас, широко и радостно улыбаясь. Его обычно серьёзное, сосредоточенное лицо сейчас светилось неподдельным счастьем.

— Георгий Васильевич, в Москву докладывать будешь? — сразу же, без предисловий, спросил он, едва мы подошли.

— А как я не доложу? — вопросом на вопрос ответил я. — Докладываем два раза в сутки, как положено. Всё по регламенту. А теперь хватит торжествовать и почивать на лаврах. Пошли в контору, ещё раз все чертежи надо внимательно просмотреть. На носу начало монтажа оборудования в новом цеху, и ошибок быть не должно.

Часа три мы втроём просидели над чертежами, тщательно проверяя каждую линию, каждый размер. Допускать ошибки очень не хотелось, да и непростительно это было бы. Всё-таки уже накопился немалый опыт, и мы обязаны использовать его на полную. Никаких ошибок мы не нашли, все расчёты сходились, все допуски были выдержаны. Довольный результатами дня, я попрощался с товарищами и поехал в горком, где собирался пообщаться с товарищем Андреевым, а потом наконец домой, к Маше.

В горком я возвращался в таком приподнятом настроении, что почти сразу же вспомнился тёплый вечер нашего бракосочетания, счастливые лица гостей, Машины сияющие глаза. Ещё бы не радоваться: на субботу тридцатого и воскресенье тридцать первого октября мне предоставили двухсуточный отпуск. Это была неслыханная роскошь по нынешним временам. Завтра у нас с Машей необыкновенный день, мы проведём его дома, вдвоём, никуда не торопясь. Вера Александровна, тёща моя, будет на работе в школе, а квартиранты наши окажутся на совместном суточном дежурстве. Полное уединение.

Это моё приподнятое настроение даже не испортил серьёзный разговор с Виктором Семёновичем и новости, услышанные от него. Вернее, одна главная новость.

Я, как всегда, поздоровался первым, едва переступив порог кабинета, и сразу же обратил внимание на его озадаченный, чуть растерянный вид. Обычно невозмутимый второй секретарь горкома выглядел встревоженным. Он ответил на моё приветствие и, показав на стул, негромко сказал:

— Проходи, Егор, и садись поудобнее. Разговор будет серьёзный.

Когда я быстро сел на стул, он молча протянул мне текст пришедшей из Москвы телефонограммы.

Телефонограмма была достаточно лаконичной, но чрезвычайно содержательной. В течение двух недель мы должны будем представить полный комплект документов для строительства первого в стране завода панельного домостроения, который должен будет начать массовое производство домокомплектов.

К первому ноября к нам на месяц приезжают товарищи из Изюма, города в Харьковской области, который выбран для строительства первого домостроительного комбината. Это было достаточно неожиданно, я полагал, что первым на очереди будет Урал с его промышленной базой.

Но это было не всё. Москва срочно направляла нам полтора десятка квалифицированных специалистов, которые будут заниматься составлением проектной документации для этого комбината и тех предприятий, что начнут возводиться в других регионах страны. Урал оказался вторым на очереди. Часть этих товарищей должны будет усилить наших архитекторов, которым поставлена задача к первому апреля сорок четвёртого года разработать генеральный план восстановления города.

Да, жёстко взялись, ничего не скажешь. Сроки сжатые, задачи масштабные. Непонятно было только, почему так, ведь в истории, известной Сергею Михайловичу, чьи воспоминания жили теперь в моей голове, всё было совсем не так. План восстановления Сталинграда начали разрабатывать только после окончания войны, в сорок пятом году.

Я внимательно прочитал телефонограмму до последней строчки и вернул её Виктору Семёновичу. Он взял документ и нажал кнопку вызова секретаря. Когда та появилась в дверях, он коротко распорядился:

— Распечатайте в четырёх экземплярах: Чуянову, мне, в строительный отдел…

Андреев показал рукой на меня:

— … и Гольдману лично.

Секретарь кивнула и бесшумно вышла, прикрыв за собой тяжёлую дверь. Подождав, когда мы опять останемся одни, Виктор Семёнович повернулся ко мне и спросил:

— Как дела у Ильи Борисовича на производстве?

— На мой взгляд, отлично, — ответил я с нескрываемым удовлетворением. — Самое позднее завтра к полудню закончим с двадцатым домокомплектом, потом на полтора дня завод встанет на профилактику и текущий ремонт. Работать будут одни ремонтники и частично лаборатория, а первого ноября в восемь ноль-ноль возобновится нормальная работа. Спокойно, ритмично, всё в плановом порядке. В Москву можно смело доложить, что на полгода раньше срока выполнено плановое задание по расширению опытного производства.

— Отлично, молодцы! — Виктор Семёнович довольно потёр ладони, его лицо просветлело. — Такого успеха, я думаю, никто не ожидал. Это большая победа. Ты поручение Гинзбурга составить списки отличившихся работников выполнил?

— Да, составил и отправил по инстанциям. У вас они, вообще-то, тоже должны быть, в копии.

— Ты знаешь, у меня такой ворох непросмотренных бумаг накопился, что оторопь берёт, — признался Андреев с тяжёлым вздохом. — Представь, не дай Бог, прогляжу что-нибудь важное. Тогда хоть пулю в лоб пускай.

«Не дай Бог», — про себя ухмыльнулся я. Раньше такие выражения не позволялись, можно было по шапке получить за религиозный уклон. Да, война многое изменила в людях и в стране.

Но вслух я сказал совершенно другое:

— Давайте я попрошу помочь с разбором документов Зою Николаевну Кошелеву, Тосю и Веру Афанасьевну. Все необходимые допуски по работе с документами у них имеются. Втроём они быстро всё разгребут и приведут в порядок. Вера Афанасьевна может прямо сейчас приступить к работе, она у себя.

— Спасибо, Егор, — голос Виктора Семёновича дрогнул от благодарности. — Мне почему-то такой простой вариант в голову не приходил. Закрутился совсем.

Он показал на телефонный аппарат:

— Звони, договаривайся.

Сначала звонок в отдел. Вера Афанасьевна, естественно, была на месте. Ритмичное стрекотание её печатной машинки было слышно ещё когда я проходил мимо, направляясь в кабинет второго секретаря горкома.

— Здравствуйте, Хабаров, — представился я в трубку. — Вера Афанасьевна, вы сейчас печатаете что-либо срочное?

— Здравствуйте, Георгий Васильевич, — отозвалась она своим спокойным, деловитым голосом. — Сейчас я привожу в порядок архивы отдела, разбираю старые документы. В этом нет никакой срочности, просто надо это делать регулярно.

— Отлично. Подойдите, пожалуйста, в кабинет Виктора Семёновича. Его секретарю надо срочно помочь разобрать накопившуюся поступившую корреспонденцию.

— Хорошо, уже иду.

Неожиданно Вера Афанасьевна немного задержалась, и причина этого стала понятна почти сразу. Зайдя в кабинет, она с порога уверенно вынесла свой вердикт:

— Здравствуйте, товарищи. Я уже успела мельком посмотреть на залежи документов. Ничего страшного там нет, всё разрешимо. Если будет ещё один помощник, то разберёмся со всем ещё сегодня.

— Не сомневаюсь в ваших организаторских способностях, Вера Афанасьевна, — я с трудом сдержал почему-то подступивший смех. — Вы Зою Николаевну Кошелеву знаете?

— Конечно знаю, она будет идеальный вариант. Мы с ней как-то вместе работали, справимся часа за три-четыре, не больше. Только разрешите, я ей сама позвоню.

— Пожалуйста, — озадаченный такой просьбой, ответил я. Надо же, тут какие-то тайны мадридского двора, свои женские секреты.

Вера Афанасьевна вышла звонить, и какое-то время Виктор Семёнович молча смотрел ей вслед, о чём-то размышляя. Потом он повернулся ко мне и задумчиво произнёс:

— Ты, Георгий Васильевич, ещё очень молод годами. Но как тебе удаётся людей на трудовые подвиги поднимать? Откуда это в тебе? Ещё один из твоих талантов… Сразу же вспоминаю революцию и Гражданскую войну, когда вот так же молодые командиры вели за собой людей. Тебе главное помнить всегда предупреждение Владимира Ильича Ленина о головокружении от успехов. Это опасная болезнь.