Михаил Шерр – Парторг 5 (страница 41)

Один из критиков Вавилова тогда справедливо и весьма едко заметил: «Потратить более десяти лет на внедрение и пропихивание своих идей в Наркомат земледелия время нашлось, а проверить элементарный, простейший срок хранения клубней — вот на это времени не нашлось». Это замечание било точно в цель, попадало в самую болевую точку, и возразить на него было абсолютно нечего. Действительно, казалось бы, что стоило в самом начале провести простейший эксперимент: положить клубни в погреб и посмотреть, сколько они пролежат?

Проект потихоньку, без лишнего шума и огласки свернули. Постановление Наркомата так и осталось на бумаге, посевные площади под топинамбуром по всей стране быстро сократились до минимума, до нескольких опытных делянок. Энтузиазм угас, пионеры переключились на другие культуры, газеты перестали писать о чудо-картошке. А неудача с этой культурой, это фиаско с топинамбуром, потом всплыла на следствии по делу академика Вавилова, став одним из многочисленных обвинений против ученого. Следователи представили это как сознательное вредительство, как попытку подорвать социалистическое сельское хозяйство. На факт был налицо, не выполнение поручения правительства и нецелевое расходование выделенной валюты. Закеупать посылали зерно, а не топинамбур.

Вавилов умер в саратовской тюрьме совсем недавно, несколько месяцев назад, в начале сорок третьего года. А вот его бывший сотрудник и ученик Антонов, Владимир Андреевич, чудом оставшийся в живых после всех чисток, арестов и репрессий, которые прокатились по институту, еще недавно ожидавший приведение в исполнения своего проговора, сидит сейчас напротив меня в своем кабинете на опытной станции и предлагает опять, снова заняться выращиванием топинамбура.

Я внимательно смотрю на Владимира Андреевича, изучаю его лицо, пытаясь понять, что движет этим человеком. Худой, почти изможденный, с преждевременно поседевшими висками — седина, наверное, появилась в те страшные месяцы, следствия и ожидания смерти. Глубокие морщины прорезают лицо — это следы пережитого, отпечаток страха и горя. Руки чуть подрагивают, когда он раскладывает на столе свои бумаги, нервная система у него естественно не в порядке. Но глаза умные, пытливые, живые, горящие неугасимым энтузиазмом настоящего ученого-агронома, влюбленного в свое дело.

— Товарищ Антонов, — начинаю я осторожно, тщательно подбирая слова, стараясь не обидеть человека, но и выразить свои серьезные сомнения, — вы, надеюсь, прекрасно знаете и помните, что неудача с топинамбуром сыграла крайне отрицательную, можно сказать роковую роль в судьбе академика Вавилова? Это ведь было одно из обвинений на процессе.

Я произношу это медленно, четко, про себя недоумевая и даже возмущаясь. Зачем он вообще поднимает эту проклятую тему? Неужели не понимает, во что это может вылиться? Вероятность очередного провала, очередного фиаско почти стопроцентная, я в этом абсолютно уверен. Растение-то не изменилось, клубни его по-прежнему не хранятся. И спрашивается, зачем добровольно, по собственной воле лезть в петлю, навлекать на себя подозрения? Ведь любая, даже самая маленькая неудача с топинамбуром немедленно вызовет у определенных людей ассоциации с делом Вавилова, с вредительством, а это путь прямиком в подвалы НКВД, а это арест, допросы, лагеря или возможно на этот раз приведение приговора в исполнение.

Антонов выдерживает длинную паузу, смотрит мне прямо в глаза. Он явно обдумывал этот разговор заранее, готовился к нему, предвидел мои возражения и сомнения. Возможно, даже репетировал свои аргументы.

— Я, товарищ Хабаров, ваши опасения не только понимаю, но и полностью, целиком разделяю, — говорит он наконец спокойно и весомо, с той особенной убедительностью, которая появляется у человека, долго размышлявшего над проблемой. — Я отлично, во всех деталях помню всю ту страшную историю. Я ведь был рядом с Николаем Ивановичем, работал под его руководством, видел собственными глазами, как все рушилось, как из триумфа получилась катастрофа.

Он замолкает, и на мгновение в его глазах мелькает боль старой неудачи. Потом он встряхивается, словно отгоняя тяжелые воспоминания, и продолжает уже более энергично:

— Но при всем при этом, товарищ Хабаров, достоинства и потенциал этого растения действительно огромны. Просто огромны, колоссальны! — Он наклоняется вперед, и в голосе появляются страстные, почти взволнованные нотки. — И мы не имеем никакого права от него отказываться только из-за страха, из-за одной неудачи. За него надо бороться, надо продолжать работу, только делать это правильно, грамотно, научно, учитывая все ошибки прошлого. Вся беда Николая Ивановича была в том, что он бросился в массовое внедрение, не проработав технологию хранения и переработки.

Он достает из своего стол тонкую папку с бумагами и осторожно раскрывает ее на столе.

— Я предлагаю начать с малого, с самого минимума. В первый год отведем под топинамбур всего пять гектаров. Понимаете, всего пять гектаров! Это же смехотворно мало по сравнению с теми планами, что были в тридцатые годы. Такую небольшую, крошечную площадь мы без всяких проблем уберем вручную, силами специально подобранной, надежной бригады. И весь собранный урожай пустим в дело немедленно, максимум в течение месяца. Никакого длительного хранения, никаких погребов и подвалов. Часть скормим скоту и посмотрим на привесы. Часть попробуем переработать на спирт. Часть пустим на семена для следующего года. Эти технологию надо обязательно отработать. Все четко, все продумано.

Я качаю головой, все еще не убежденный его аргументами:

— Владимир Андреевич, давайте говорить откровенно. Из-за таких мизерных, просто ничтожных объемов затевать весь этот сыр-бор, поднимать шум, привлекать внимание, разумно ли это? Целесообразно ли? Пять гектаров — это же почти ничего в масштабах области, капля в море. Зачем вообще огород городить ради такой ерунды?

— Именно что разумно! — с внезапной горячностью возражает Антонов, и я вижу, как загораются его глаза. — Именно это и есть единственно правильный подход! Эти пять гектаров будут не производственными, а экспериментальными, опытными. На них мы развернем серьезную селекционную работу. Попробуем вывести новые сорта с более плотной, толстой кожицей клубней, ведь никто этим раньше не занимался! Будем разрабатывать новые, оригинальные агротехнические приемы. Изучим досконально, как лучше, эффективнее использовать зеленую массу в кормлении разных видов скота. Проведем опыты по силосованию. Это будет настоящая, серьезная научная работа, товарищ Хабаров, а не авантюра, не слепое повторение прошлых ошибок.

Он разворачивает перед собой лист с расчетами:

— Смотрите сами. Мы ведем селекционную работу официально, под грифом научного эксперимента. Документируем каждый этап. Никаких обязательств по валовым сборам, никаких производственных планов. Чистая наука. Если что-то пойдет не так — это всего лишь неудачный научный опыт, а не вредительство. Видите разницу?

Я задумываюсь. Логика в его словах есть, и немалая.

— Хорошо, допустим, — медленно киваю я. — Предположим, я соглашусь. Но возникает практический вопрос: а где вы вообще возьмете посадочный материал? Даже для пяти гектаров потребуется немало семенных клубней. Топинамбур ведь сейчас никто не выращивает.

Антонов заметно оживляется, довольная улыбка появляется на его изможденном лице:

— А вот тут, товарищ Хабаров, нам действительно повезло! Можно даже сказать, нам улыбнулась судьба. На наших землях сохранился дикорастущий топинамбур. В тридцать седьмом году здесь тоже, как и везде по стране, пытались его возделывать по указанию сверху. Выделили несколько участков, посадили с помпой. Потом все это дело забросили, когда проект свернули. Так вот, остались заброшенные делянки одичавшего топинамбура. Растение-то невероятно живучее, неприхотливое, вот и переждало оно все эти годы, все передряги, размножилось само собой. Я специально ездил осматривать те участки. Клубней там как раз хватит засеять наши пять гектаров. На большее, конечно, семенного материала пока не будет, но нам сейчас и не надо больше. Начнем с малого, докажем перспективность, потом расширим масштабы.

Я встаю и начинаю медленно прохаживаться по кабинету, заложив руки за спину. Эта привычка у меня стала появляться недавно. Идея, конечно, заманчивая и соблазнительная. Если подойти к делу с умом, грамотно, с научной, академической точки зрения, действительно можно минимизировать риски, снизить их до приемлемого уровня. Оформить все как научный эксперимент, обставить соответствующими протоколами и отчетами.

С другой стороны, любое, даже вскользь упоминание проклятого топинамбура — это как красная тряпка для быка, для определенных людей в органах государственной безопасности. Они ведь сразу, немедленно вспомнят дело Вавилова, начнут искать параллели, копаться, вынюхивать вредительство. А там недалеко и до ареста. В наше время лучше десять раз перестраховаться, чем один раз попасться.

Но с третьей стороны, мы же не можем, не имеем права отказываться от перспективных, многообещающих культур только из-за страха, из-за опасений. Наука должна двигаться вперед, несмотря ни на что. Вот только все нужно продумать заранее, до мелочей, до последней запятой в документах.