Михаил Шерр – Парторг 2 (страница 18)

На столе перед ней стояла какая-то древняя пишущая машинка, чёрная, с облупившейся краской на корпусе, клавиши стёрлись от многолетнего использования. Рядом лежало три стопки бумаг: одна, самая маленькая, вероятно то, что уже было напечатано, беря листы из более увесистой стопки с каким-то рукописным текстом, явно написанным быстро и не слишком разборчиво. Третья стопка была самая большая. Это были чистые листы, совершенно привычного мне формата А4, который сейчас, в апреле сорок третьего года, называется просто формат 4.

Слева от неё была закрытая дверь, а справа открытая в какой-то кабинет, из которого раздавались тихие голоса: мужской, низкий и хрипловатый, и женский, высокий и напряжённый. О чем шел разговор я не понял, вроде прозвучали слова накладные, поставки кирпича и цемент.

Машинистка в момент моего появления замерла с руками, поднятыми над клавиатурой, пальцы её застыли в воздухе. После короткой секундной паузы, во время которых она окинула меня взглядом и с дрожью в голосе спросила:

— Товарищ, вы по какому вопросу?

По тому, какой взгляд был брошен на мою трость, я понял, что она наверняка уже догадалась, кто перед ней и по какому вопросу. В её глазах мелькнул страх, смешанный с любопытством. Видимо, мой визит был ожидаем, и новости обо мне уже дошли до этого кабинета.

Я достал служебное удостоверение и показал его секретарю, развернув книжецу так, чтобы она могла прочитать все данные.

В том, что это приёмная управляющего треста, который наверняка разговаривает с кем-то в кабинете с открытой дверью, уверенность у меня была стопроцентная. Эта несчастная и забитая женщина, а это у неё было написано на изможденном лице, является секретарём, привратником, который в хорошие времена должен решить, пускать ли посетителя к начальству или отправить восвояси с отпиской.

— Мне нужен товарищ Беляев Сидор Кузьмич, управляющий Сталинградским Горстройтрестом, — произнёс я ровным тоном, стараясь звучать официально, но не угрожающе.

Секретарь сделала судорожный глоток, но ответить не успела. В дверях кабинета появился человек, среднего роста, широкоплечий, с коротко стриженными почти седыми волосами, и спокойным, ровным, без каких-либо эмоций голосом сказал:

— Я Беляев, слушаю вас.

Я молча показал ему своё удостоверение, и управляющий, мельком глянув на него, уже явно зная, кого ожидать, посторонился, пропуская меня в свой кабинет. Движение его было вежливым, но в нём не чувствовалось ни подобострастия, ни враждебности, просто деловое приглашение войти.

Ему было, наверное, лет пятьдесят. На нём была военная форма довоенного образца, гимнастёрка защитного цвета с карманами на груди, потёртая, но чистая и аккуратная. Знаков отличия в выгоревших петлицах не было, но я понял, что на них следы двух шпал, то есть он был майором. На груди был след от ордена, вероятнее всего от «Красного Знамени», по форме следа это вполне можно определить. Коротко подстриженные волосы не производили впечатления естественной седины, она такой бывает от пережитого. Лицо было спокойным, даже усталым, со множеством мелких морщин вокруг глаз и рта.

Но главное в его внешности было другое, что поразило меня так, что мне стало трудно дышать, в груди сжалось что-то, и я на секунду почувствовал головокружение. Это была та самая мгновенная связь между людьми, прошедшими через одно и то же испытание.

У управляющего городским строительным трестом не было правой руки, пустой почти от правого плеча рукав кителя был аккуратно заправлен за пояс, закреплён там английской булавкой. Он вероятно был хорошо информирован о моей персоне, потому что сразу посмотрел на мою раненую ногу и трость, которая была у меня в руках. В его взгляде не было жалости, только понимание и молчаливое признание общности судьбы.

— Вы, Георгий Васильевич, здесь в Сталинграде получили? — Беляев кивком головы показал на мою ногу, когда мы вошли в кабинет.

— Да, ротой у Родимцева командовал, — ответил я, оглядывая помещение.

Кабинет был достаточно большим, не меньше тридцати метров с высокими потолками. Одно большое окно выходило на Волгу. Вдоль задней стены стоял массивный письменный стол, заваленный папками, чертежами и кипами бумаг. Перпендикулярно к нему, стоял длинный стол для совещаний, метра три длиной, покрытый зелёным сукном, местами протёртым до основы. На боковой стене, напротив окна висели карты города, довоенная и современная, выполненная от руки, с большим количеством разноцветных отметок.

— Обидно, в последние дни, добивали уже фрицев. Мне сослуживцы потом рассказали, это было чуть не перед последним боем. Как пишут журналисты в газетах: шальная мина.

— На войне шальных мин и пуль не бывает, — философски заметил Беляев, и в его голосе прозвучала горечь. — Меня вот тоже, считай, от Могилёва до Сталинграда ни разу не зацепило, а на Дону вот… — он ткнул подбородком в пустой рукав, и это движение было наполнено такой болью, что я невольно поёжился. — Я сам сталинградский, до войны дома строил, жилые районы, школы, больницы, целые кварталы возводили, а потом, в других местах правда, всё больше их взрывал, когда отступали. Сначала саперной ротой командовал, потом отдельным батальоном. Сюда меня, как вы понимаете, после госпиталя направили. Задачу поставили очень боевую: в кратчайшие сроки город восстановить.

За длинным столом сидела худая как щепка, женщина, которую я мысленно сразу назвал «канцелярская крыса». Другого определения этой особе, которая была почти точной копией секретаря, подобрать было нельзя. Весь её внешний вид говорил, что она очень много времени проводит в помещении, где мало естественного света, очень тесно, но зато много различных бумаг. Лицо её было таким же бледным, почти синюшным, глаза близоруко щурились за толстыми стёклами очков в металлической оправе. Одета она была в тёмное платье с белым воротничком, волосы зачёсаны в тугой пучок на затылке. Перед ней лежала толстая папка с какими-то документами, и она явно нервничала, теребя край папки тонкими пальцами с обкусанными ногтями.

Мне сразу же пришла в голову мысль, что это Анна Николаевна Орлова, заведующая архивом треста, и что они готовятся держать отчёт передо мною, текст которого и печатает секретарь-машинистка в приёмной.

— Вы Анна Николаевна Орлова, полагаю? — я постарался своему голосу придать максимальную учтивость, даже некоторую мягкость, чтобы разрядить обстановку.

— Да, — растерянно ответила хозяйка архива, явно ожидавшая чего-то худшего. Её голос дрожал.

— Что-то мне подсказывает, вам кто-то приказал подготовить отчёт о проделанной работе и приготовиться к заслуженному наказанию за то, что Сталинград до сих пор лежит в руинах? — я не удержался и улыбнулся, чтобы показать, что не собираюсь их казнить за развалины города.

Содержание мною сказанного, а самое главное ироничный тон, вызвали улыбку и разрядили складывающуюся напряженную обстановку. Анна Николаевна робко улыбнулась в ответ, её плечи расслабились. Управляющий трестом улыбнулся тоже, и неожиданно как-то застенчиво подтвердил:

— Есть такое дело, товарищ Хабаров. Проходите, располагайтесь, — он сделал неопределённый жест единственной рукой, который можно было истолковать двояко в отношении предлагаемого мне места. Я мог сесть либо к столу управляющего, либо к длинному совещательному столу, где сидела Орлова.

Я повернулся к открытой двери кабинета. Андрей шёл за мной как тень и наверняка стоял в приёмной, ожидая моих распоряжений, готовый выполнить любую просьбу.

— Я, Сидор Кузьмич, думаю, нам сейчас полезнее всего будет попить чаю, — предложил я, кивнув в сторону приёмной, где на небольшом столике в углу стоял большой, скорее всего объёмом не меньше пяти литров, самовар.

Сергей Михайлович конечно не был большим специалистом в этой области антиквариата, но его знания мгновенно всплыли в моей голове, и я предположил, что это скорее всего какой-нибудь революционный образец, так как на нём, вроде бы, удалось разглядеть дату 1921 и какой-то советский герб с серпом и молотом. Самовар был медный, начищенный до блеска, явно предмет гордости учреждения.

— Да, не мешало бы, — улыбнулся хозяин кабинета, и эта улыбка изменила всё его лицо.

Улыбка у него была неожиданно для меня добрая и даже застенчивая, совсем не та, которую можно было бы ожидать от сурового саперного майора и управляющего трестом. Я попытался представить, и мне стало от этого очень нехорошо, как этот майор, командир отдельного инженерного батальона, отдавал страшные приказы взрывать при отступлении заминированные им же накануне дома, какие-то учреждения, школы, больницы или мосты, всё то, что он же строил ещё несколько месяцев назад, до войны. Какой ужас должен был испытывать этот человек, нажимая на рубильник взрывной машинки и видя, как в воздух взлетают результаты его же собственного мирного труда.

— У нас как раз самовар закипел минут двадцать назад, вот только… — Беляев как-то смущённо улыбнулся и не закончил фразу, но продолжение было понятно.

Что «вот только», понятно и без слов. Наверняка сахаром и хлебом, не говоря уже ещё о чём-нибудь другом съестном, они не богаты и гоняют скорее всего пустой чай, может быть, от силы с одной заваркой на целый день.