Михаил Шахназаров – История в стиле fine (страница 27)
Вадик становился невыносим. Иногда мне хотелось подарить ему пузырек с цианидом. Официантки и барменши дали ему кличку: «Грустное б**». Завсегдатаи смотрели как на мебель, иногда разговаривающую. Мы помогали участием, деньгами на бензин и рыбные консервы. Но мутное течение депрессии уносило Вадика. Он стал уныл, невероятно предсказуем и зациклен. Как ни странно, ожил б**кающий юноша с наступлением осени. Деревья неохотно желтели, солнышко пренебрегало выходами из-за свинцовых туч, девушки перешли на брюки и юбки миди. Вадик назначил встречу в «Снежной королеве». Пришел в строгом поношенном костюме, начистив дослуживающие туфли и облившись чем-то цветочным и резким. Отодвигая стул, начал эмоционально говорить:
– Майкл, короче, жизнь налаживается. Она входит в русло. Жизнь, река, русло! Главное: войти, влиться! Через двадцать минут приедет Камилла Фотиадис. – Он произнес это имя так, будто Камилла Фотиадис была так же известна, как Агафангел Есфигменский, Демис Руссос или «черные полковники».
– А это кто?!
– Камилла Фотиадис, Майкл! Камилла Фотиадис, собственной персоной.
– Внебрачная дочка Онасиса? Это погоняло или реальная персоналия? Ну, в смысле, Фотиадис…
– Ну, перестань, Майкл. Слушай. Слушай внимательно. В общем, мы с Камиллой раньше по маклерским делам работали. И, я тебе скажу, весьма успешно. Были деньги и… немалые. Редкая умничка! Толковая, в юриспруденции подкована, все нотариусы на зарплате. Она сейчас на гребне материальной волны и в преддверии развода. Предлагает сотрудничество. Естественно, взаимовыгодное.
Я давно не видел Вадика столь оптимистично настроенным.
– Ты с ней спал? – Этот вопрос я задал не случайно. Все девушки, с которыми имел дело Вадик, рано или поздно оказывались в его постели. Иногда он затаскивал туда зрелых дам: для контраста и укрепления веры в вечную молодость.
– Не-е-е… Ты чего? Умничка – не значит «красавица». Она, б**, страшная, как бабушка Левы Гохберга. Ты же видел бабушку Левы?!
– Не припомню…
– Ну, как?! Мы еще приезжали к нему домой с девками на прошлое Лиго. Он уверял, что она в больнице, а у нее что-то зарубцевалось, и ее выпустили.
– Память мне изменяет. Судя по внучку, выпустить ее могли… Только из дурдома ее и могли выпустить. Да и то – под надзор.
– Майкл… Ну, вспомни. Ну, она свесилась с балкона первого этажа, а ты высунул из машины свою пьяную харю и сказал: «Это что там такое страшное щерится?! Такое могло родиться от брака Индианы Джонса с головой профессора Доуэля». А она ничего не поняла и улыбнулась.
– Ну, хватит меня грузить некрофилическими изысками. Ты про эту… Ну как ее… Олимпус Кодакис. Скрестим два фотоаппарата…
– Камилла Фотиадис, Майкл. И запомни это имя! Умница, умница… Но дико страшная, Майкл. Так что ты не пугайся. И, пожалуйста… Я тебя умоляю… Прошу тебя, Майкл… Хошь, на колени встану? Б** буду, встану. Ну, очень прошу. Не корчи рожи и не ругайся матом, б**. Но, главное – не боись.
– Не боись… Меня годиков шесть назад по пьяни мисс Нижний Тагил употребила. Лучше бы я бабушку Левы Гохберга трахнул. Она бы там приз зрительских симпатий урвала, и букетов было бы больше, чем на ее скорых похоронах.
– Да-а-а… Паскудно все в плане распределения талантов и экстерьера. Вот, возьми тебя: рожа симпотная, а в душе моральный урод, хоть и чертовски способен. Ко всему: к стихам, к пошлости, даже к дебошам. Несправедливо все. Вот не бывает как у Чехова, б**, и все тут. И при деньгах, и умная, и с будущим, а вот лицо – и лицом-то не назовешь. Как будто плоскогубцами ее из влагалища тащили, а та сопротивлялась. Сучила ноженьками своими кривыми и орала: «Не нядо, не нядо, доктор. Я сейцас сама вылезу…» И ведь вылезла, нарисовалась.
– Судя по твоему настрою, на твое же благоденствие.
К стоянке подрулила новенькая Toyota цвета подгнивающей вишни. Вадим карамельно просиял. Лицо стало похоже на яичный желток. Левой рукой он поправлял узел галстука, правой зачесывал назад густо умащенные бриолином волосы. Дверь авто медленно открылась, и на тротуар ступила изящная туфелька. Высоченная шпилька, слоновья лодыжка. Все остальное было эпитафией безвкусицы. Ну, во-первых, уже далеко не девушка. Таких в мельчайших подробностях любил описывать Бальзак. До морщин. Но его героини были много симпатичнее и благороднее. И со вкусом у них был полный лад. Не годилась Камилла в бальзаковские героини. Разве что возрастом – тридцатка с гаком. Одежка отпугивала ленивых воробьев. Фиолетовая кожаная тужурка, зеленый блузон, синие джинсы. На редких, сальных волосах качались две ленивые капроновые бабочки. Жирафьи уши. Я был уверен, что она может ими пошевелить. Квадратные плечи безжалостно и жадно проглатывали шею. Она улыбнулась, и это стало самым сильным впечатлением за весь день. Лицо Камиллы тут же разделилось на две части. Верхняя – глаза, нижняя – сплошные зубы. Возьмите штук двадцать силикатных кирпичей с выщербинами. Поставьте их друг на дружку и отойдите метров на пять. Потом зажмурьте глаза и резко их откройте. Так улыбалась Камилла. Я испытал легкое дуновение шока и посчитал нужным сказать правду:
– Это про нее Гофман сказочки писал… А может, и с нее, родимой. Кра-ка-тук, б**… Если ей мешок грецких орехов в рот запихнуть, поколет как Щелкун. Вот страшна-то, бизнес-вумен… Слушай, Вадька, а не из братвы амазоночка? Такое сокровище в любой офис запусти – хозяева сами деньги предлагать начнут. И не какие-то там жалкие десять процентов, а всю имеющуюся наличность. Да-а-а-а…Фотиадис… Да при ее виде любой Фотиадис или пленку жрать начнет, или объективом треснет. Теперь верю, что ты с ней ложе не делил. С ней-то и в сауну зайти страшно. Там температура сразу на градусов четыреста подскочит. Да-а… Если у нее еще и голос как у Франкеншт…
– Майкл, ну прекрати. Ну, что ты за сука такая?! Злой ты. Ну, сделай вид, что все нормально. От нее моя судьба зависит. Тебе по фиг судьба друга? Ну, скажи – по фиг, и все дела! Скажи, что хочешь меня всю жизнь видеть нищим, униженным и печальным. И заткнись, пожалуйста, заткнись!
– А какого ляда ты меня позвал?
– Для солидности.
– Сука…
Начав кошмарить завсегдатаев мороженицы улыбкой, Камилла заняла место напротив меня. Насчет голоса я ошибся. Писклявый такой голосочек, деланый. Думала голосом от годиков убежать. А там дистанция в мини-марафон.
Вадик нас друг другу представил. Я улыбнулся и соврал насчет «очень приятно». С именем ее родители не угадали. Не греческое имя, конечно, но Зубейда ей подошло бы больше. Говорили ни о чем. Она все больше лыбилась и слушала. Редко, по-эстетски, встревала. Пространно рассуждала о Кастанеде, хвалила глазетовые балаганы Виктюка. Я сказал, что Виктюк – конъюнктурщик. Вадик закашлял, покраснел и начал за меня извиняться. Не люблю, когда за меня извиняются. Терпеть не могу. Становится неловко. Ощущаешь себя либо дебилом, либо полной бескультурщиной. Через время я нарочно с выражением произнес: «Виктюк – это зловонное порождение мировой голубятни. Эстетствующий мудлон с претензиями на оригинальность». Вадик заерзал и снова извинился. Меня это взбесило: «Не надо за меня извиняться. Я свою речь контролирую. Чай, не выпимши». Камилла засмущалась и от неожиданности всосала через узкую трубочку полбокала «Мартини». У нее щеки чуть к затылку не прилипли. Потом она сослалась на занятость, одарила Вадика мерзким, похотливым взглядом и уехала. Он тут же набросился на меня с упреками:
– Ну, нельзя, нельзя так себя вести! Печальная была картинка. Сам на себя рисовал карикатуру! Ты же интеллигентный человек. У тебя нормальные родители. Зачем рушить образ семьи? И она из хорошей ячейки общества, прекрасно воспитана. Видно же, б**, что девушка не переносит скабрезностей. А ты через слово матом…
– Так я ж специально. Чтоб осенний пейзаж не уродовала.
– Да при чем тут пейзаж?! Я же тебе говорю, что от нее чуть ли не судьба моя зависит. Судьба, понимаешь? Судьба человека. Друга твоего, в конце концов. Пойми, я хочу, чтобы она взяла меня в бизнес!
Вадик говорил так громко, что жующие за соседними столиками начали оборачиваться. Они в бизнесе были уже давно – и успешно. Некоторые относились к нему как к данности.
– Возьмет она тебя в бизнес. Не пожалеешь свой пенис и впрыгнешь в сорок процентов. А может, в шестьдесят. А может, все ваше. Ваше, понимаешь?! Общее!!! Но если честно, то лучше дьяволу запродать душонку, чем это дантист-шоу трахать. С ней, кстати, французского поцелуя на шкуре белого медведя не получится. Лучше сразу причиндалы в овощерезку засунуть. Я не удивлюсь, если у нее как у акулы зубья. Ну, в несколько рядов. Ой, Вадь… Ты не подумай, что я тебе плохого хочу. Я ведь постарше буду, да и со стороны виднее. Ну, ладно – некрасивая… Вот – Анька Логина. Видно, что родители, когда ее делали, о любви думали меньше всего. Отбыли номер впопыхах и получилась Анька. Нескладная, смешная, но ты посмотри, как за ней ребята ухлестывают! Потому как у Аньки есть то, что делает женщину привлекательной: шарм, обаяние, вкус, чувство такта, женственность. Анька себя делает сама! И ведь естественна она, а потому и привлекательна. А здесь… Одно слово, похотливая обезьяна. Я понимаю, что про женщину так нельзя. Но ведь истина! Гамадрил! Готовься к изнасилованию, этот примат своего не упустит.