Михаил Сергеев – «The Coliseum» (Колизей). Часть 1 (страница 67)

Полина заколебалась. И тут ветер, осенний ветер перемен, чувствуя это, умерил порывы и, помогая, легко подтолкнул женщину вперед.

Она осторожно протянула руку, желая потрогать собеседника, сделала шаг, провалилась, и коснулась чего-то за его спиной.

Вспышка магния означала, что снимок сделан.

«Динь-дон. Динь-дон.» – звон пряжек вернул ее обратно.

Но Ишики-сан этого уже не видел.

– Ты чего? – Валентин Львович медленно снял руку жены с груди. – Мы опаздываем.

Лифт приветливо погудел и выпустил их на свободу.

Через час ванильный гул партера приглушенный бархатной обивкой и легкими ароматами мирян, настраивал быть собой, прежней, полноценной. Как ей этого хотелось! Радость ожидания победы, пусть маленькой, пусть только этим вечером, пусть на несколько часов, давала женщине ту желанную эйфорию, легкий обман, которые и делают всех счастливыми. На мгновение, на час, на вечер.

– А кто у нас Фигаро сегодня? Не Айдаров? – Валентин Львович зевнул. «Приземление» было терпимым.

Полина быстро наклонилась к мужу:

– Говори потише. Если ты здесь два раза в год пьешь коньяк, это не значит, что все партии исполняет солист группы, которая тебе нравилась. К тому же, Кречинский – не Фигаро. – И вызывающе улыбнулась соседке, погасив чрезмерное внимание к разговору.

– Но, согласись, дорогая, голос! – Расстроить мужчину было невозможно.

– А поет Щербатых, Иван – из приглашенных, москвич. Между прочим, класс профессора Григорьева! – нарочито громко, добавила она.

Прозвенел третий звонок, зал притих, палочка дирижера взметнулась вверх.

Прошло несколько минут, в которых Полина пыталась поймать себя, удержать, оставить в том, потерянном ощущении. Вдруг она насторожилась: музыка не была увертюрой Моцарта. Ни веселья, ни смены образов, ни безумства. Ради чего шла и что надеялась получить. Сегодня, да и всю жизнь, за исключением нескольких последних дней.

Взгляд скользнул по занавесу вниз. Палочка уже не взлетала. И вообще, сцена казалась чужой. Тут она обратила внимание, что спины впереди, накрыла какая-то странная омертвелость… глухая томительность чудилась в рядах. Никто не кашлял, не склонял голову и не посапывал, обычным оперным приемом. И от мысли, что даже муж, сбежал из состояния овладевшим ею, залом, креслами, оставив один на один с ними, Полину охватил страх. Она медленно повернула голову к соседке. Та, щурясь, смотрела вперед. Наша героиня с минуту не отрывала взгляда, надеясь. Тщетно. Соседка не моргала. Страх, уже настоящий, заставил сердце заколотиться. Полина еще медленнее, будто готовясь к новому потрясению, повернулась к мужу. Так и есть – кресло пустовало. За ним, по ряду, виднелись силуэты. Именно «виднелись». Однако внимание «упиралось» в деталь необычности картины: всё вокруг было усыпано осенними листьями. Странные платья дам, костюмы и позы были просто «привязаны» к ним. Палантины и фраки пестрели красными, желтыми и бледно зелеными лоскутами, а жабо мужчины позади, превратилось в сказочную, разноцветную бороду на белом жилете. Чуть приподнятые руки, застывшие в повороте головы и даже господин в бабочке, пытаясь присесть – замерли в каком-то ожидании. Будто «листопад» поведал им только «начало», утаив конец. Тут она заметила, что с рукава «господина» свисала паутина, в которой не застрял ни один лист.

«Появилась позже?., боже, какая разница?» – Полина отвернулась.

Вдруг в углу сцены что-то шевельнулось. Она резко повернула голову: какая-то девушка в нарядном платье наклонилась к мальчику, сидевшему на ступеньках в партер, и тут же выпрямилась. По-прежнему стоя к партеру спиной, она что-то делала руками. В следующее мгновение Полина зажала уши – зал разразился выкриками: – Решайтесь! Решайтесь!

И вдруг всё стихло.

«Нобелевская премия по литературе – услышала она, – вручается Борису Акунину, в миру – Григорию Шалвовичу Чхартишвили, за последовательное и упорное противостояние…»

Аплодисменты заглушили концовку.

Странная пара в карнавальных костюмах – мужчина и женщина, – оставив свои «неподвижные» контуры на прежнем месте, выскользнула из них и направилась к той, что секундой раньше стояла спиной и которая уже смотрела на приближавшихся.

– Он спит! Ваша светлость! – успела разобрать жена Валентина Львовича, среди шума, прежде чем ахнула: девушка была ей знакома.

Всё, что произошло дальше, напоминало коллективное сумасшествие, которое Полина наблюдала уже с каким-то отчаянным безразличием.

Ее вдруг охватило нестерпимое желание, чтобы всё это осталось чужим, сторонним, стало отголоском чьей-то другой судьбы, судеб или событий. Желание снова услышать те ровные, безучастные звуки музыки которые пропали, и которые «пропажей» своей, придали ситуации «разорванность» и уродливость. Супруг исчез, женщина рядом сошла с ума, листья, паутина… и Лена! Лена на странной сцене! Сцене чего?! А люди… можно ли было так называть тех, кто бесновался вокруг?! Где, в каком зале давали это представление? И для кого? Какой пласт изгибистого, неспокойного времени ее жизни, дал сбой? Что нарушила она в нем, или чей потревожила? Мысли пронеслись, обдали холодом спину, и распрощались с нею, оставляя одиночество, занавес и усталость. От беспомощности Полина тихонько заплакала.

Два Андрея

Наташа повернулась на шум и тут же вскрикнула.

Князь Андрей открыл глаза, в изумлении пытаясь подняться на локтях – в дверях избы, тех самых, в которых каждую ночь виделась ему смерть, заявляя о своем приближении скрипом, но не решавшаяся тронуть его до времени, стоял Безухов. А вот боль не делала никакого перерыва – рот приоткрылся, и стиснутые зубы уняли в подбородке дрожь.

– Ах, лежите! Лежите же! – Ростова, чуть касаясь плеч дорого ей человека и не решаясь перевести это «чуть» в усилие, с отчаянием снова посмотрела назад. – Господи, Петр Кириллыч, как вы здесь?! Откуда? Ну, пройдите же, он ждал вас… ждал… ну помогите же! – Ее глаза увлажнились.

Это не были слезы радости, не были и отчаяния, но они стали тем вымученным всплеском сил, которых уже не было у Наташи, и которые берегла на страшную минуту. Вот и сегодня она держалась до последнего. Последним оказался Пьер.

Тот быстро подошел и, растерянно, скорее, по привычке, оглядевшись, придвинул стул. Брови раненого дернулись, подобие улыбки скользнуло по лицу, губы снова задрожали.

«Синие… синие губы… отчего такие синие? Зачем всё это?» – думал Пьер, не понимая происходящего, а оттого и не делал, что предписано было в таких случаях. Он лишь молча смотрел на друга, пытаясь найти оправдание видению, уличить его во лжи, отринуть. Наконец шок прошел.

– Как он? – прошептал Пьер. – Неужели так плохо?

– Плохо, Петр Кириллыч, плохо! – залепетала Наташа, вытирая слезы.

– Пить… – левая часть лица князя дернулась.

– Я сейчас, сейчас… он бредит… – Наташа быстро поднялась и, продолжая смотреть на раненого, бесшумно перебирая ногами, засеменила к двери.

– Ну… вот и я… как же так? Где? Я слышал… да, да, я слышал… – Безухов поморщился, подбирая слово, – о несчастье, но мне говорили – не страшно, совсем не опасно. А лекарь… что говорит лекарь?., впрочем, не то, не то…

Он взял руку Болконского, и странное чувство от прикосновения к бледной коже, запавшей между фалангами пальцев, белеющих бугорков костяшек, начало снова отдалять его от друга. И бледность, делавшая того еще более беспомощным, чем казалось минуту назад там, у двери, передавала эту беспомощность уже Пьеру. Он, большой и здоровый мужчина, переменивший два экипажа, гоня и покрикивая на извозчиков… вдруг потерял всё, что нёс, что хотел, на что надеялся… даже как-то обмяк и сник от встречи, которую ждал, представляя совсем другою. Живя теми прошлыми ощущениями силы и уверенности князя Андрея, которых, как казалось, всегда недоставало самому, его снисходительной, но доброй надменности, душа Пьера не могла смириться с безжизненной, мучительной безысходностью, что наполняла комнату, висела в ней, не отпуская от себя ни слов, ни мыслей, ни движений.

– Спасибо… тебе… – услышал он и наклонился к раненому.

– За что? Боже мой? Князь… о чем ты? Всё образуется, вот увидишь. Да, да, непременно образуется! – быстро проговорил Пьер. – А я, знаешь, хочу остаться в Москве, я буду в него стрелять… и не отговаривай! – тихо вскрикнул он, видя смятение и вопрос в глазах Болконского. – Не отговаривай!.. – испугавшись чего-то, повторил Безухов, и его рука застыла в воздухе. – Молчи! Молчи… – прошептал он. – Я должен, я не смею, я так решил… понимаешь, князь, я счел долгом, обязанностью, а сейчас, видя всё это… их, – он кивнул за спину, – и вообще… такие жертвы, такие жертвы!.. – мужчина замотал головой и опустил ее. – Я не отступлю… поверь… смогу, да, да, смогу… Впрочем вздор, всё вздор… я ведь не за этим…

– Не вздумай, граф… оставь… не тем ты должен… – лежавший говорил на удивление ровно, хотя с усилием и тяжело дыша. – Одно дело у вас, – он перешел на вы, – вот… их не оставь… – глаза вместе с едва слышимыми словами обращены были к двери.

– Вам, наверное, нельзя говорить, – сделав то же самое, пробормотал Безухов, – не велят, графиня расстроится…

– Оставь, – повторил Болконский и сглотнул, – это решать… мне, – глубокий вздох с хрипом напомнил, что воля жива. – Изволь выполнить мою просьбу… обещай…