Михаил Сергеев – «The Coliseum» (Колизей). Часть 1 (страница 60)
– Ты меня еще укори в пороке осуждения… знаешь, сколько наслышался.
– И укорю. Резковат в определениях, выводах. Припечатываешь! Грех, это.
– А что такое осуждение? – Метелица нахмурился. – Чем отличается от обвинения? Или от приговора? – он, молча расставил чашки. – Ты же знаешь мой прием – для проверки смысла я беру крайние точки, ситуации. Вот, скажи, анафема, это осуждение? Если да, то церковь им занималась сплошь и рядом. А если нет? Мои обвинения, согласись, весьма далеки от этого слова.
– Значит, обвинитель?
– Это совсем другое, нежели судья. Не так ли?
– Ну, пожалуй, убедил. – Крамаренко мягко свел ладони, потер ими и улыбнулся, будто и сам желал убедиться в несостоятельности своих доводов. Он уже что-то хотел добавить, как собеседник вдруг произнес:
– А вообще… страдаю я Виктор от этого, страдаю.
– Да брось ты эту «Виллу «Грусть»[8], на каждом вопросе. У тебя ведь бой, я правильно понимаю? – попытался спасти ситуацию друг.
– Брань! Видимая, за «живот вечный»! И не боюсь я! – вспыхнул Борис Семенович, но тут же сник. – Хотя нет… боюсь я Виктор… одного, но страшного – оказаться инструментом, который работал, работал… исправлял, исправлял, а потом признали негодным, испорченным и полетел в печь. В самое жерло.
– В смысле, те ли конюшни вычищаешь?
– Да и конюшни ли? – тот махнул рукой. – А огня критики – не существует. Другой огнь страшен.
– Тогда уж уточни, будь любезен, закрой тему в моей головушке – на лице гостя мелькнула досада, – ты ведь знаешь… человек объяснимо избегает представать голым перед людьми. Так вот… душевная нагота еще более интимна… более уязвима, что ли. Кроме любопытства и насмешек, здесь добавляется сомнение в нормальности. Заметь – если голым по улице – эпатаж. А по страницам… Ведь нормальным считают маску. Но иногда сомнение перерастает в уверенность и наготу приходится демонстрировать уже в стесненных условиях спецбольниц. Тебе, конечно, это не грозит, но все-таки…
– А как смотреть в глаза детям? – Метелица буквально пробуравил того взглядом. – А страниц? В свои глаза? Они-то там, между строк. Э-эх… Виктор… А вот если… – рука потянулась к чашке, – разговоры мои, книги, мысли – окажутся всего лишь мудрованием… так, помнится, называли еще один из пороков на заре христианства. Пустым и ненужным. К чему порой склоняюсь сам… Тогда… смерть. Вот так, друг сердца моего.
Он помолчал и тихо спросил:
– Помнишь?
– Нет, нет! Прекрати! Ты меня сейчас утащишь, в свое море-озеро, я-то тебя знаю! И потом, в прошлой книге ты Бодлера здорово побрил, за его «самое внятное описание действия наркотика на собственный разум».[10] Так что… а вот с вопроса об отсутствии новизны в теме… соскочил. Увернулся и только что! Виртуозно!., замечу. Но все-таки напомню о писателе, которому постоянно кажется, «что его творению… не достает того пламенного и легкого духа, порождаемого радостью, и больше, чем глубокое содержание… составляет счастье и радость читающего мира».[11]
– А куда деть Достоевского с его «только» глубиной? Виктор? И потом, литература, живопись, музыка – всего лишь способ создания «своего» мира. Для себя. Где именно тебе уютно, радостно, любовно. И если не так – ты оборотень.
– А как же изысканные мазохисты?
– В кошмарах по ночам. Не верь их радости – она показная. Что до «перепаханной» темы… Метелица уже улыбался. – Хочешь сказать, лучше было бы взять «нетронутую», поновее? Меня этим не уколоть. Ответ в «Анне Карениной»: «А если библейская – величайшая тема для автора и читателя?!» Ты же понимаешь, что тема «любви» в «Карениной» вторична?
– Ах, вот какая у тебя броня! Ну что ж, снимаю, снимаю, – собеседник добродушно кивнул, уловив замысел перемены, и даже поддержал: – Ты хотел рассказать о встрече с Анатолием Борисовичем… Как он тебе?
Однако хозяин, будто не слыша, накладывал варенье:
– «Ахмад» – прекрасный чай. Знаешь, дружище, я недавно понял, что жизнь прожита зря…
– Ну и отлично, ведь не пропита. Зря. Это я и на страшном суде подтвержу… коли состоится, – Крамаренко уже привык к неожиданным и всегда очередным «пассам» друга.
– Да нет, – тихо рассмеялся тот, – я в смысле, что чай пил всю жизнь без абрикосового варенья. Зря прожил. Всегда в пирог, да горячий, да с молоком… а вот… открытие!.. попробуй, – он подвинул маленькую розетку, – в чай… шедевр!
– Значит, я взял правильный тон, – заключил про себя гость, поднял розетку и, попробовав, закачал головой: – М-м-мда! Чудо! Ключница варила?
– Сама, сама. Это тебе не с магазина, с усилителем вкуса!
– Ну… сравнил!
Минуты две друзья молча, наслаждались процедурой.
– Так как Анатолий Борисович? В Москве-то заходил? Стоит? «Корпорация нанотехнологий»? Или всё больше секретят по углам? Шепчутся? Никак не расскажешь…
– О! Разговор был чрезвычайно интересный, – хозяин поставил чашку. – А знаешь, какая у него табличка на дверях?
– Кабинета?
– Ну, да.
– У него же ранг министра?
– Я сам обалдел. Написано: «С замаранными руками не входить»!
– Да ты что?!
– С того и начали.
Метелица задумался, вспоминая, как многое изменил тот разговор. Широкий коридор, приемная…
– Что же вы стоите? – секретарь подошла к нему. Шеф вас ждет.
Борис Семенович с удивлением оторвал глаза от таблички.
– А… – она улыбнулась, – Анатолий Борисович не подает руки мздоимцам.
– Это что, сейчас принято во власти?
– Нет. Только у нас. Проходите, проходите.
Дверь тихо затворилась.
Прошло немного времени. Секретарь удивленно покачала головой. Просьбы о кофе не поступило.
Разговор, меж тем, был в полном разгаре…
– Что ж, по-вашему, человек был более свободен в Советском Союзе? Чем сегодня, – Анатолий Борисович – хозяин кабинета, улыбался.
– Советский Союз был разным… в разные времена, как и Америка. Вы же не настаиваете брать пример с рабовладения за океаном, за давностью срока? Ведь это Америка вернула «Древний Рим» в новейшую историю. Между прочим, русские корабли перехватывали суда с рабами, которым суждено было умереть на плантациях ваших будущих учителей! – Метелица выжидательно посмотрел на собеседника и добавил: – Вот и я не настаиваю касаться «сталинского» периода страны. «Тех» лагерей к шестидесятым давно не было, карательная машина сломана, люди задышали. Появились фильмы, книги, да… вы и сами знаете… оттепель. Солженицын… там… Сахаров…
– Ну, потом гайки-то закрутили. А Солженицын, в конце концов, стал печататься на западе. И Бродский уехал. А Сахаров? Вы тоже это знаете, – парировал хозяин.
– Ну, гайки-то крутили все. Да, Бродского – вынудили… но многие все-таки остались… тот же Шаламов. У него оказалось более глубокое понимания своего места в России. Приятие или неприятие ее доли. Кто уйдет от постели больной матери? Там… на западе долю не разделить. Делят овации. Горбачев усвоил это влёт. Млел. А Сахаров… знаете, если «сапоги тачать пирожник» начинают с подачи жены, заканчивают головой Иоанна Крестителя или… трагедией того же Горбачева – ведь и схоронить-то на родине побоятся. Но всегда – кровью. Не будем этого трогать…
Гость над чем-то на секунду задумался и потрогал пальцами подбородок. Хозяин кабинета с любопытством наблюдал.
– А вот, что касается гаек, – медленно вернулся к началу реплики Метелица, – всякое государство их закручивает время от времени. Всякое, подчеркну. «Штаты» поохотились за ведьмами во времена-то нашей оттепели. И там сразу садили на электрический стул политических противников. Особо не цацкались, не высылали. Так что… печататься на западе, или уехать туда, было как-то даже по-божески… уж простите, по сравнению с той практикой. И потом вы, надеюсь, оцениваете факт, что Америка давным-давно вырвала у нас знамя «тюрьмы народов». Первое место по числу заключенных в мире, на душу населения, держит уверенно с прошлого века. Надушу! «Всерьез и надолго», как говорил классик. А любой политический оппонент, везде, замечу… нет, нет, да переступит грань уголовного права. К примеру, плюнет полицейскому в лицо. Там за это – каторга. Ну, я фигурально выражаюсь. И уж всемирно известный факт – две пятилетки, как держат в тюрьме Гуантанамо несколько сотен иностранцев… без суда и предъявления обвинений. Представляете, как обгадилась бы западная пресса, сделай мы то же самое? Про смертную казнь вообще молчу. И плевали они на все Европы, вместе с их «ценностями» не только в рассекреченных разговорах госдепа со своими послами. Так что грань между узником совести и обычными преступниками, ох, как зыбка. Если солдаты Америки насаждают свою мораль в исламских странах – они герои. Если те у них – свою мораль – звери и преступники. Здесь кто как кого назовет. Вот у них возможность о наших «диссидентах» – на весь мир и громко. У нас возможности поменьше и говорим потише. А гайки-то, думаю, одинаково скрипят, так что… оставим тоже. Не громкость же главное? В определении, за что лишен свободы тот или другой? Или ошибаюсь?
– Конечно, нет. И я где-то с вами согласен. Но простым людям не нужно знать деталей. Им нужно показать пути свободы. Ну… пусть хотя бы подтолкнуть, – собеседник смягчился. – Они потом сами разберутся. В этом я убежден.