Михаил Сергеев – «The Coliseum» (Колизей). Часть 1 (страница 55)
Он прищурился, будто старался разыскать ответ в глазах собеседника. Тщетно. И, похлопав того по плечу, задал другой вопрос:
– Вы упомянули не рожденных детей, мол, у них спросить надо… это оговорка?., сорвалось? Или знаете способ?
– А вы какой-то сегодня не такой… – вместо ответа пробормотал парень, – эту войну… с поляками… прямо не узнать, простите.
Андрей не отрывал взгляд от молодого человека:
– Да и вас… тоже. Так мой вопрос… знаете способ?
Тот ответил твердо и спокойно:
– Знаю.
– Я так и думал… – мужчина вздрогнул. – Значит, все-таки и вы…
– Да… И я. Отгадал, для чего сверкают купола… и почему на пути к храму не миновать паперти…
– ???
– Человек должен умереть, не догадавшись, что предопределен не только его путь, но и выбор пути, который приписывает себе, будто бы лично выбирая между добром и злом. Взваливая на себя вину первого необдуманного шага, заблуждаясь, что мог бы поступить иначе. Не должен он догадаться. Иначе смысла в вере нет. Чувство вины за всё сомнительное, совершенное в жизни, даже задуманное, только в этом случае породит страдания, муки совести и казнь. Казнь! Но именно она и только казнь изгонит вон из человека родовое зло. А его место заполнит прощение. И совершится возврат плода змию. Это и есть сверхзадача, ради которой тратится каждый, оставляя земле лишь тело.
Андрей с удивлением смотрел в упор.
Парень замолк, отвечая таким же прямым взглядом, затем вздохнул и добавил:
– А вы совсем поистратились, Андрей Андреевич, это уже… даже не печально…
– Значит… выход все-таки один… Адажио.
– Адажио, Андрей Андреевич.
Наскоро и машинально перекусив в буфете первого этажа, не отойдя еще от разговора, мужчина направился в сторону набережной. Туда же, куда когда-то направился и государь император, тоже после легкой закуски, но которая не мешала ему видеть, в отличие от власти нынешней, угрозу нерушимости страны в отсутствии железных дорог на восток. И построил их больше, чем Россия за четверть века «независимости» от собственных граждан, праздник по которой стал таким же смутным, как и благополучие на ее просторах. Но все-таки общее – закуска – осталась. Прижилась. Вместе с дорогами. Правда, замаячили и пути. В будущее. Непьющее и великое.
Присев на скамейку у памятника императору, Андрей задумался.
Читатель не поверит, но в это самое время наш знакомый – председатель отделения Союза писателей Виктор Викторович Крамаренко так же задумался, отложив газету «Московский литератор» с рассказом Владимира Андреева, в котором упоминалась улица «Трубная» старой Москвы, что у Цветного бульвара, и «на которой, кстати, одно время жила семья Чеховых». А задумался он над следующими словами, что показались ему весьма своевременными:
«На каждой сотне шагов вы встретите полсотни кабаков, пивных лавок, погребков, где пропиваются вместе со старыми сапогами и негодными рукавицами десятки жизней, умов, совестей…».
Именно таким, через две недели после знакомства с модным гаджетом, «продвинутым», как выражался Андрей, способом общения, Крамаренко почувствовал, что выжат. Весь до капельки. Что у него закончились и старые сапоги, и все негодные рукавицы. Но это была уже вторая черта «своевременности» рассказа.
Он захлопнул планшетник, встал, налил из тяжелого графина рюмку водки и выпил, забыв навсегда о сетях и приложениях, которые словно щупальца спрута попытались втянуть его в свою утробу. «Баста! – рыкнул он и с облегчением вытянулся на диване. – Лучше посмотрю футбол».
Виктор Викторович даже не мог себе представить, какое удивительное свойство в человеке оградило его от монстра. Сработало. Как и не мог вообразить, насколько стал уникален и странен для большей части иркутян… Но, дорогой читатель, спешу заметить: отсутствие закуски – не причина, не подумайте на нее. Не обижайте часть русского пейзажа, истории и надежды. Лучше, пожалуй, вернемся к нашему молодому герою.
Задумчивость Андрея, в отличие от второй, прямо вытекала из утренних событий. С размышлений о каждом прожитом дне, осмысленности, с которой он и начинал разговор со студентами.
– Здравствуй, это я… – вдруг услышал он.
Перед ним стоял мальчик лет шести.
– Ну, здравствуй, здравствуй, – Андрей удивился.
В одиночестве мужчины, которое разделяла скамья да воробьи, равнодушно чирикающие о своем, появление любого человека было неоднозначным. Перед задуманным, на которое так трудно было решиться, ему не хотелось видеть никого. Но сейчас что-то растаяло, размягчилось в нем. Спокойный, нежный взгляд маленьких глаз напомнил мужчине о существовании искренности, правды. Трогательной, беззащитной правды, которая сохранилась только в детях, и которую мы безжалостно выкорчевываем, «готовя» к жизни.
– Ты, наверное, потерялся? – Андрей огляделся.
– Это потерялся ты… – мальчик улыбнулся. – А я нашел.
– Вот даже как? – ситуация становилась забавной. – Ну, расскажи, как ты нашел меня? Вроде не прятался, – Андрей решил подыграть.
– Прятался, – мальчик продолжал улыбаться.
– От кого же я прятался?
– От меня. Пять лет ты прятался от меня… папа. Вы с мамой не хотели меня послушать… я знаю. А я очень люблю вас… обоих. Помнишь… на качелях, как я смеялся… разве не слышал? Звонко-звонко. А потом… потом мне сказали, что вы оставили меня. И я только сам могу найти вас.
Мужчина остолбенел. Гул колоколов заполнил голову. Их сверкание уже значило что-то другое, нежели прежде…
– Почему ты плачешь? Я же нашел. Папа! Мне сказали, что ты и сам пошел меня искать. Видишь, я знаю лучше дорогу…
Слезы заливали лицо мужчины. «Это наваждение… нет, сон… нет, не может быть» – мысли путались, рвали сознание, выплевывая какие-то обрывки памяти, разговоров… Он помнил всё. Особенно тот день. Когда всё решилось, и он потерял сына. И вдруг…. Разве возможно такое? Бред! Галлюцинации!
– Кто? Кто сказал тебе это, мальчик?!.. – выдавил Андрей.
– Дяденька. Слепой дяденька. Он видел маму. Просто не успел ей объяснить… она быстро ушла.
– Где? Когда ушла? Куда?
– В Колизей, конечно. Все почему-то туда хотят.
Ошарашенный мужчина растерянно огляделся, убеждаясь, что люди двигались, машины гудели… – «нет… не сон», – и снова повернулся к мальчику. Никого рядом уже не было.
Гудки слились, превратились в неприятный раздражающий звук, который перешел в звонкий трёкот будильника.
Он резко сел. Простынь закаталась и обнажила матрас. Но и в нем что-то свернулось и тоже обнажилось. Утро оглушило тишиной.
«Так. Решено. Сегодня». Андрей принял душ, побрился и, стараясь не смотреть на Галину Николаевну, вышел из дома.
Ишики-сан долго смотрел на фотографию, стараясь понять, как она получилась. Видя перед собой ту осень, красные листья, фрески и сторожа, он не мог вспомнить, в какой момент появилась в кадре эта сцена. Но сцена неизменно оживала, стоило фотографу прикоснуться к снимку:
Двое мужчин разговаривали. Один расположился в кресле и с любопытством, иногда посмеиваясь, слушал другого. Тот ходил в добротном халате по какой-то странной комнате со странной мебелью и размахивал руками, громко возмущаясь:
– Включишь телевизор, а там очередной сериал!.. – особая форма деградации не только актеров, но и зрителя. Нас с тобой, Виктор! Кривить не буду – целоваться умеют. Уверенно демонстрируют. Но Станиславский здесь не причем. Прием освоен до совершенства без него. Отточен. Они, скорее, поклонники Джорджа Сороса – отца безопасного аборта нового времени и «планируемой» беременности. Так надо помнить – о чем Сорос бы не говорил, он говорит о деньгах. О своих! Они этого не знают. Не желают знать! Умом простоваты. Тогда – добро пожаловать в «куклы». Игрушки для кукольников-режиссеров… где молодая графиня может кричать на горничную. В пору снова открывать «институты благородных девиц», а самим актрисам туда для воспитания подаваться.
Раздраженно вскинутые руки тут же спрятались за спиной.
– И опять блат выше совнаркома! Что ты будешь делать! – он зашагал быстрее. – А поделки-сценарии, наспех сляпанные «ребятами с нашего двора», а дворов у чиновников от кино много, которые пестрят репликами типа: «Не растопить каменного сердца!», хотя тает только «ледяное». Или «бросилась под рельсы», забывая, что под ними – шпалы. Под поезд, под поезд бросаются!
– Ну, ну… и классик ошибался: «Всходит месяц обнаженный при лазоревой луне»! – парировал тот, что в кресле.
Бьюсь об заклад, дорогой читатель, вы узнали в нем Крамаренко.
– Да нет, здесь вызывающе безграмотно! Гротескно! Пошло. И всё это озвучено, исполнено удивительно сговорчивыми, при виде гонораров, актерами. А белые подворотнички солдат на фронте? – говоривший сунул руки в карманы. – Порой неплохими, талантливыми актерами. Другие-то… бог с ними. Ну, не на всё же ради монет соглашаться… Ведь не бедствуют! Где же достоинство, честь, наконец?! Свои же ученики будут перемигиваться за спиной. А дети наши обречены изучать на «поделках» историю.
Борис Семенович подошел к окну и остановился с застывшим взглядом.
– Стыдно будет… за роли-то такие. Нет, брат, не жилец я среди них! – он повернулся к другу. – Пора уходить… – Метелица подвинул стул, опустился и закинул ногу на ногу и уставился в окно.
Крамаренко насторожился:
– Да брось, Борис, такие же…
– Как, такие же, Виктор? – перебил тот. – Я вот, джинсы ношу с другим чувством – наноситься не могу. В студентах бредил. По ним в шестьдесят безошибочно комплексы определить можно. Прошлые. А этим – просто удобные штаны. Как и роли, как и книги!