Михаил Сергеев – Музей языков. Конрад Гесснер и книги-полиглоты XVI в. (страница 5)

О значимости религиозных мотивов для распространения лингвистических штудий в раннее Новое время свидетельствует и то, что описания небиблейских языков появились в Европе значительно позднее. Так, первая турецкая грамматика была напечатана только в 1612 г. (И. Мегизер), словарь – в составе «Thesaurus linguarum orientalium» 1680–1687 гг. (Ф.М. де Менински); введение в персидский язык («Ianua linguae Persicae») Ф. Америно вышло в 1614 г., а грамматика Л. де Дьё – в 1639 г., словарь – как часть «Lexicon Heptaglotton» – в 1669 г. (на основе рукописного словаря Я. Голиуса) (Orsatti 1996, 560–561; Bobzin 2000, 728–734).

Отдельного комментария требует история занятий арабским языком. Для XVI в. это был прежде всего язык ислама, распространение которого, наряду с военной экспансией Османской империи, считалось угрозой для христианского мира45. С другой стороны, эта же причина побуждала к изучению арабского: для распространения идей христианства среди иноверцев требовалось знание языка обращаемых народов46 и знакомство с основами мусульманского учения, которые предполагалось затем опровергать (Miller 2013). Кроме того, как отмечали востоковеды (Т. Библиандер, затем И. Ю. Скалигер), чтение Корана (в оригинале) было абсолютно необходимым для изучения арабской литературы (Loop 2009, 464–468). У Гийома Постеля (1510–1581), автора первой арабской грамматики в Европе, имелись рукописи Корана, вероятно, привезенные из Леванта, где он начинал изучение языка (Secret 1962).

В «Алфавите 12 языков» Постель указал на еще один важный мотив занятий арабистикой – изучение арабской науки: «я даже не стану перечислять все разделы науки, замечательнейшим образом изложенные авторами на этом языке»47. Это направление, впрочем, имело незначительное развитие до конца XVI в. Только в 1590-х гг. в Италии издали полный текст «Канона» Авиценны, географию Мухаммада аль-Идриси, «Элементы» Евклида и другие сочинения по-арабски, но и эти книги не были предназначены для европейского читателя, лишенного полноценной арабской грамматики и словаря: их планировали продавать на Востоке (Bobzin 2013, 23–29).

Открытию восточных языков на первых порах сопутствовала неопределенность в новолатинских глоттонимах. Так, весьма многозначным оказался термин халдейский язык48: во-первых, халдейским называли язык некоторых ветхозаветных книг (пророков Даниила и Ездры), то есть «библейский арамейский»; во-вторых, этот же термин относили и к языку более поздних еврейских сочинений – Таргумов (переводов библейских книг) и Талмуда. Описание этой разновидности арамейского содержат грамматика и словарь С. Мюнстера («Chaldaica grammatica» и «Dictionarium Chaldaicum» – оба вышли в 1527 г.). В-третьих, обозначение chaldaica lingua применяли к арамейскому языку восточных христиан, то есть сирийскому. В-четвертых, в результате ошибочного предположения Иоганн Поткен (ок. 1470 – ок. 1425) посчитал «халдейским» изданный им эфиопский перевод Псалтыри (1513, 1518). К. Пелликан, С. Мюнстер и Г. Постель не согласились с таким определением, назвав язык публикации индийским49. Отождествление халдейского и эфиопского оспаривал также Тезео Амброджо дельи Альбонези (1469–1540) в «Introductio ad Chaldaicam linguam» (1538) (Wilkinson 2007, 20–21). Обе точки зрения отражены в «Митридате» Гесснера. Так, в главе «De Chaldaica lingua» сообщается об использовании халдейского языка в Эфиопии и Египте50; в главе об эфиопском Гесснер, приведя эфиопские тексты молитвы «Отче наш» и Песни Симеона Богоприимца, делает вывод о близости («in multis congruere») эфиопского и древнееврейского51, а затем цитирует «Халдейскую грамматику» Мюнстера (Münster 1527, 13–18), где показаны сходства и различия «индийского» (эфиопского) и халдейского языков (на лексическом уровне) и отрицается их тождество52.

Библейская экзегеза XVI в. была тесно связана с занятиями гуманистов и во многом основывалась на тех же филологических принципах, предполагая изучение первоисточников на языке оригинала, что позволяло издать стандартный текст (с учетом разночтений в рукописях) и сделать его новый перевод на «хорошую» латынь (Hall 1963). Из истории двуязычных изданий Нового Завета, подготовленных Эразмом Роттердамским (первое вышло в Базеле у И. Фробена в 1516 г.), известно, что «улучшение» евангельского текста, с одной стороны, происходило за счет использования более надежных (как казалось) и полных рукописей; с другой стороны, Эразм сравнивал греческий оригинал с Вульгатой и на основе этого вносил исправления в оба текста; затем (в 1519 г.) он предложил собственный латинский перевод Евангелия (Мецгер, Эрман 2013, 152–159). Расположение текста на страницах издания Эразма также свидетельствовало о гуманистических предпочтениях автора: привычному облику изданий Вульгаты, в котором текст был окружен обширным комментарием53, Эразм предпочел билингву без каких-либо глосс, подчеркивавшую ценность оригинального текста Писания и удобную для начинающих грецистов (Vanautgaerden 2012, 286–302, 310–317).

Институционализация изучения языков

Существенную роль в развитии филологии и языкознания в XVI в. играла институционализация преподавания языков в университетах и академиях54. Главным образом речь идет о занятиях древнегреческим и древнееврейским. Интерес к этим языкам, а также к арамейскому и арабскому был засвидетельствован в Европе и в Средние века: сохранились азбуки, фрагменты грамматик и словари, составленные в XII–XIV вв., глоссы в библейских текстах, многоязычные рукописи55. Попытки наладить преподавание греческого, наряду с арабским и сирийским, делались во времена Крестовых походов, когда христианские ордены на Ближнем Востоке стремились обратить в христианство иудеев и мусульман. Это отразилось в решении Вьеннского собора 1311–1312 гг. об учреждении кафедр арабского, древнееврейского, сирийского и греческого языков в университетах Парижа, Оксфорда, Болоньи и Саламанки (Dannenfeldt 1955, 96–99). Однако этим планам не дано было осуществиться в те годы.

Первые кафедры греческого и древнееврейского за пределами Италии были учреждены в 1510–1520-е гг., главным образом в новых университетах и академиях – в Алкале, Виттенберге, Марбурге, Цюрихе и др.56 Наибольшую известность получили два новых института, проекты которых связаны с именами Эразма Роттердамского и Гийома Бюде: Триязычный коллегиум (1519) в Лувене и Королевский коллегиум (1530) в Париже. Основатель и спонсор Collegium trilingue Lovaniense Иероним Буслейден (ок. 1470–1517), несколько лет не доживший до его открытия, подробно описал в завещании не только задачи и программу института, но и расположение учебных помещений, оклады преподавателей, стипендии для малоимущих студентов (Margolin 1998, 262–265). Современники высоко оценили возможности, которые были предоставлены в коллегиумах профессорам и студентам. Так, Конрад Гесснер в «Универсальной библиотеке» в статье о Гийоме Бюде посчитал необходимым сообщить, что «[Бюде] первым в своем народе … добился того, чтобы профессора обоих языков получали щедрое жалованье»57.

Пример противоположного хода событий (запоздалой институционализации) – его полезно будет упомянуть, чтобы лучше понимать значение гуманистической школы, – представляли занятия санскритом, впоследствии давшие немаловажный импульс развитию сравнительно-исторического языкознания58. Первое свидетельство об изучении европейцами санскрита имеется в письме 1585 г. образованного итальянского путешественника Филиппо Сассетти (1540–1588). Сассетти отметил сходство некоторых санскритских слов с европейскими (особенно итальянских и санскритских числительных), однако его сообщение оставалось неопубликованным до XIX в. (Lach 1994, 520–521). Позднее, в начале XVIII в., миссионерами были составлены грамматические описания санскрита и сопоставительные таблицы индийских, персидских, греческих, латинских, германских и др. слов (нередко в сопоставление включался и древнееврейский, сохранявший статус «праязыка»); однако для издания грамматики и других материалов, связанных с «языком брахманов» (который иногда называли индийской латынью), не хватало шрифтов, квалифицированных наборщиков да и практической заинтересованности руководства миссии (Van Hal 2016, 132–133). Соображения иезуита Гастона-Лорана Кёрду (1691–1779) о сходстве аугмента и дуалиса в санскрите и греческом, изложенные в «Мемуаре», который он отправил во Французскую академию в 1767 г., также получили известность с большим запозданием59.

Напротив, занятия санскритом Уильяма Джонса (1746–1794), скоро получившие широкую огласку, с самого начала являлись частью большого проекта по изучению языков и культуры Индии. Проект получил институциональное оформление в 1784 г., когда в Калькутте было основано «Азиатское общество» (Asiatick society), на заседаниях которого читались доклады по истории, эпиграфике, религии и литературе Индии, а также о восточных языках; общество сразу начало издавать собственный журнал «Asiatick Researches», в котором были впервые напечатаны работы местных ученых. Немаловажно и то, что изучение санскрита в период деятельности Джонса приобрело дополнительную, внелингвистическую мотивировку: англичане хотели перевести памятники древнего индийского права и использовать их сведения для оптимизации судопроизводства и управления колонией60.