Михаил Серегин – Подарок девушки по вызову (страница 26)
Петя, так и не понявший, что с ним произошло, беззвучно упал у двери с простреленной головой.
Лера извлекла из пакета пистолет «беретта» с глушителем, из которого она стреляла сквозь целлофан, коротко шагнула и повторным выстрелом вогнала пулю в правый висок уже неподвижного Пети.
— Кажется, это называется контрольным выстрелом, — негромко, но вполне внятно произнесла она.
— Совершенно верно, — голосом Свиридова ответил пожилой мужчина.
Тем временем в главной операционной подходил к концу второй цикл внедрения антител кропотинской крови в пораженный СПИДом организм Церетели. Сам Мамука Шалвович уже пришел в себя и только бледно смотрел на то, как очередная доза какого-то препарата входит в исколотую вену на его левой руке.
Сквозь приоткрытую дверь «подсобки» был виден полулежащий в белом кресле — несомненно, без сознания — Дима Кропотин. К правой руке и шее были подведены трубки, наполненные чем-то темно-красным. Не составляло труда догадаться, чем именно.
Рядом с ним стоял Василий Ипатьевич в белом халате с измазанным кровью правым рукавом и пристально наблюдал за покрытым испариной лицом Кропотина с черными точками компьютерных датчиков на висках.
— Пульс слабеет, — сообщил он через дверь склонившемуся над Церетели Монахову.
Не разгибаясь, тот рявкнул что-то, из чего можно было вычленить разве что заключительные несколько слогов — что-то вроде «фетамин» или «кетамин», без сомнения, обрывок длинного названия нужного препарата. Впрочем, Василий Ипатьевич отлично понял своего шефа.
— Значит, полтора «кубика», Михал Иннокентьич? — быстро переспросил он.
— Да!
В операционной, кроме Церетели и Монахова, находился еще Перевийченко. Он тихо сидел на кушетке в самом дальнем углу и старался не дышать:
Монахов терпеть не мог, когда его что-то отвлекало во время операции. На предложение покинуть операционную совсем Перевийченко не соглашался, вот теперь и сидел, как неприкаянный.
За дверью же, в своеобразном «предбанничке», расположился Дамир. Он читал какую-то книгу и время от времени хмыкал:
— Ну ни хэра сэбэ! Ну ныкогда би нэ подумал! Ищ сукин кот, а? Как в анекдоте — Дамир со скуки листал попавшийся под руку «Орфографический словарь русского языка».
— Па-ци-ент… — читал он. — Какой-та ругатэлний слово, чэстно гаварю. Па-ци-физм… Ну-у-у, загнулы.., акадэмики! Па-цан. О! Харощий слово.., как чытается, так и пищэтся.
Похвальный процесс самообразования был прерван в самой непедагогичной и антигуманной форме: бесшумно отворилась большая белая дверь, и вошел высокий седой мужчина, а с ним.., с ним была Лера. Бубнеж просвещающего свои дремучие мозги Дамира тотчас оборвался. Потому что в руке у мужчины был пистолет. И его черное дуло было нацелено Дамиру в голову.
Рука Дамира конвульсивно дернулась, чтобы выхватить из болтавшейся на боку кобуры пистолет, с которым у него еще оставались шансы выжить, но рука внезапно отказалась его слушаться.., он перекосил лицо в страшной гримасе, в которой дико смешались ужас и ярость, и в его уши ударил короткий, как всплеск воды, глухой звук. Звук выстрела.
Его смертный приговор.
Словарь упал на пол, а уже через секунду первое алое пятно расползлось по странице раскрывшейся где-то посередине книги…
Охотник.
Охотница.
Охотничий.
Охотно.
Лера прошла мимо привалившегося к стене Дамира и решительно рванула на себя дверь операционной. Стоящий спиной ко входу Монахов даже не шелохнулся, зато во взгляде уже пришедшего в себя Церетели, обращенного прямо на дверной проем, засветилось нескрываемое изумление с примесью болезненного предчувствия и — страха. Перевийченко медленно поднялся и сунул было руку под пиджак, но два следующих один за другим выстрела вошедшего вслед за Лерой Свиридова выщербили стену за его спиной, и одна из этих пуль не разминулась с рукой Перевийченко, уже потянувшей было пистолет.
Станислав Григорьевич побледнел, выпустил рукоять своего верного «ствола», и тот с грохотом упал на пол. Перевийченко схватился за простреленный бицепс.
— Откинь ко мне! — резко приказал Влад, краем глаза посмотрев на сжавшую побелевшие губы Леру, и показал дулом на перевийченковский пистолет. — Ногой откинь ко мне!
Тот, болезненно перекосив лицо, поспешил исполнить безапелляционный и беспощадный приказ, оцепенело пробормотав:
— Свиридов…
Все произошло с молниеносной быстротой, и никто не успел даже толком сообразить, что к чему.
Монахов вздрогнул всем телом и обернулся.
— Стой на месте! — рявкнула на него Лера и поднесла «беретту» почти к самым испуганно заморгавшим глазам профессора. — Двинешься не по приказу — получишь пулю в свою не в меру умную черелуху!
Она отступила к самой стене и кивнула Монахову;
— Приподними-ка этого ублюдка!
— Простите? — не понял тот.
— Ну Церетели подними, чтобы он хотя бы сидел, а не валялся, как кусок дерьма! — холодно проговорил Влад.
Монахов подхватил силящегося подняться собственными силами Мамуку Шалвовича и усадил на самом краю операционного стола, чуть придерживая кончиками пальцев голое волосатое плечо знатного пациента.
— Ты, вероятно, соскучился по мне, дарагой? — проговорила Лера. — Да и я, признаться, скучала по тебе с момента нашей последней бурной встречи…
Знойная была ночка, правда? Помнишь, как ты…
И она с доскональностью, достойной лучшего применения, перечислила несколько интимных подробностей их последнего секс-марафона, настолько непристойных, что смутился даже неизменно невозмутимый Монахов, а словно окаменевший в подсобке Василий Ипатьевич вспыхнул и нервно затеребил короткую козлиную бородку.
— Что морщишься, Мамука? — тоном, не сулящим ничего хорошего, продолжала Лера. — Разве не ты все это придумывал? И разве это худшее из того, что ты придумал? Разве не ты решил купить здоровье ценой жизни Димы Кропотина?
— Ты щто, ты щто! — быстро заговорил Церетели. — Пры чем тут я? Ты, наверно, нэмнога больна, дорогая, нэ в себе… И этот пистолет.., зачем он? Он вовсе нэ к чему.., свои люди…
Его сильный грузинский акцент, как иногда бывало в особо критических для Мамуки ситуациях, почти совсем исчез и сменился правильным русским выговором. Никто точно и не знал — в самом ли деле Церетели говорил с таким сильным акцентом или просто бравировал им, подчеркивая свое происхождение.
Никто не знал — и вряд ли теперь узнает.
— Ты совершенно прав, — перебила его Лера, — я больна, и совсем не нэмнога. Ты сам заразил меня, а может, это был и не ты, а другой такой же ублюдок.
Да это и не суть важно. Что касается пистолета, то ты опять прав. Он не для тебя. — И внезапно она выстрелила несколько раз в пол, опустошив таким образом обойму, а потом кинула пистолет Мамуке на колени:
— Вот.., возьми.
— Вот и хараще.., вот и умница… — пробормотал он, дрожащими пальцами ощупывая дуло, а потом чисто машинально вскинул на нее так великодушно подаренный ему пистолет и несколько, раз нажал курок.
Свиридов расхохотался, не спуская, однако, глаз с Перевинчен ко, а Лера вдруг подалась к стене и, упершись в нее спиной, двумя руками резким движением разорвала пакет, который она все это время продолжала раскачивать на указательном пальце.
— Для тебя у меня особый подарок, милый! Вот он.
И Церетели точно так же, как месяц тому назад Паша Симонов, увидел на уровне своих глаз огромный пистолет с уже надетым на него глушителем.
Сорок четвертый «магнум».
— Такого не бывает… — пробормотал он, чувствуя, как уже до выстрела проваливается в мокрую и липкую, словно тело огромной отвратительной медузы, пропасть.
Выстрелом в упор с расстояния в два метра Лера разнесла Церетели череп.
Монахов вскрикнул и попятился, потому что полетевшие во все стороны кровавые брызги запятнали ему белоснежный халат, лицо и очки. Лера, которую почти отбросило отдачей к стене, злобно выругалась.
— Ты, — негромко проговорил Свиридов, в то время как Лера перевела дуло пистолета с обезображенного трупа Церетели, перевалившегося через стол и упавшего на пол, на бледного как смерть профессора Монахова. — Приведи сюда Кропотина. И без фокусов.
Последняя фраза была явно излишней. Трясущийся Монахов, стараясь не натыкаться взглядом на свежие багровые разводы на стенах и тем паче на их источник, проследовал на непослушных ногах в подсобку, где в бессознательном состоянии лежал в огромном кресле Дмитрий и стоял остолбеневший Василий Ипатьевич. Схватил руку Кропотина и пощупал пульс.
— Но как же его вести, если он…
— Что — он?!
— Нет, ничего такого, — быстро заговорил Монахов. — Конечно, он жив… Конечно…
— Введи ему того зелья, что колешь Церетели!
Монахов пристально посмотрел на искаженное лицо Леры, и серые губы его недобро дрогнули…
— У него может не выдержать сердце, — пробормотал он себе под нос.
Свиридов покачал головой. Но Лера не услышала этих слов профессора и только повторно ткнула дулом «магнума» в его сторону…
Кропотин быстро пришел в себя. Чудодейственный психостимулятор профессора Монахова произвел свое обычное действие, и уже через три минуты после инъекции Дима самостоятельно встал на ноги.