Михаил Сельдемешев – Черный оазис (страница 54)
— Без тебя мне будет совсем одиноко, — тихо произнес Артем.
— Ты снова вошел в свой любимый печальный образ? — Наташа подошла и обняла его.
— Если с абортом не тянуть, то все обойдется без последствий…
— Идиот! — Наташа отпихнула Горина от себя. — Это наш с Олегом ребенок и только попробуй еще раз вякнуть про него, козел!
— Они думают, что я окажусь слаб, но они ошибаются… — Артем наблюдал, как девушка, собравшись было покинуть комнату, вдруг качнулась и, не удержавшись на ногах, опустилась на край кровати.
Наташа не догадывалась, что в чашке недавно выпитого ею кофе был растворен весь оставшийся запас таблеток из флакончика «Заменитель сахара». Она была ни при чем, совершенно ни при чем. Все дело было в ребенке, ему нельзя было рождаться. Если бы только Наташка не была такой упрямой! Горин, не оборачиваясь, дождался, пока ее прерывистое дыхание прекратится, затем подошел проверить пульс, и взгляд его задержался на кольце с сапфиром…
После этого перед глазами Артема промелькнули и другие его жертвы. Два сознания, существовавшие до сего момента по раздельности, слились в одно целое. Это был мучительный процесс. Ужасные воспоминания отторгались тем Артемом Гориным, каким он себя всегда знал, но тут же поглощались и вживлялись в мышление, доставляя невероятные мучения.
Внезапно открывшаяся правда валила Артема с ног, швыряла на стены, заставляла биться головой об пол и расцарапывать в кровь лицо. Иногда он терял сознание, бредил, кричал что-то. Окончательно прийти в себя ему удалось только через сутки.
Пошатываясь, он поднялся на ноги. Мир вокруг изменился. Но Артем Горин все еще был в нем. Все вокруг словно кричало, чтобы он убирался из этого мира прочь. Человек, стоящий посреди комнаты, четко осознал все, что он натворил. Мало того, он понимал, что иначе и быть не могло. Но память об Артеме Горине была слишком отчетлива, и поэтому человек подошел к тумбочке, вытащил из нее пистолет и приставил к виску…
Он задержал палец на спусковом крючке. Мысли о страшных деяниях не давали покоя, они были слишком тяжелы, и их каждую долю секунды приходилось гнать от себя. Лучше думать о пуле, которая, проникнув в черепную коробку, вышибет из нее больные мозги. Еще предательски думалось о том, чтобы извлечь из глубин памяти истину, переосмыслить содеянное, докопаться до причины. Ведь он всегда знал себя нормальным! Все это сдерживало человека, приставившего дуло пистолета к виску, от выстрела.
Наконец, он решил, что мгновенная смерть — слишком нечестно по отношению к Наташе и всем остальным людям, отправленным им на тот свет. Отшвырнув пистолет, он разыскал в кладовке веревку и приступил к ее распутыванию, приготовлению петли и прикреплению к проходящей под самым потолком коридора трубе центрального отопления.
Всё это время он старался ни о чем не думать — только о веревке, о ее прочных капроновых волокнах, которые выдерживали в свое время даже буксировку его "девятки». Когда все было готово, он встал на стул, накинул петлю на шею и затянул ее.
В этот же момент ему пришлось зажмуриться от внезапно резанувшего уши шума. Так бывало, когда слух, угнетенный посадкой самолета, неожиданно возвращался. Но в этот раз ощущения были в десятки раз сильнее. Рев машин за окном, лай собак, плач ребенка в одной из соседских квартир, доносящаяся откуда-то музыка, чей-то смех — все это сплелось в единую какофонию и загремело у него в голове.
Следующему испытанию подверглось обоняние: тысячи запахов, среди которых преобладали резкие и неприятные, принялись осаждать его ноздри. Он подумал, что немаловажную роль в этой гамме запахов играет мусорное ведро, которое уже давно было пора опустошить. Ещё подумалось, какой здесь будет стоять запах, если его найдут не сразу. Но теперь уже все равно…
В комнате начало темнеть. Поначалу показалось, что палящее солнце зашло, наконец, за тучу. Но когда всё погрузилось в кромешную тьму, он понял, что ослеп. Потеряв во мраке равновесие, он закачался, и стул выскользнул из-под его ног.
Запахи и звуки разом исчезли. Возникло ощущение, что веревка перехватила не только горло, но и всю голову. Казалось, что от ужасного давления череп не выдержит и расколется пополам. Вместе с судорогами в легких появилось чувство стремительного падения куда-то вниз. Затем последовал болезненный удар по всей левой стороне туловища…
Он держал глаза открытыми, но зрение вернулось не сразу. Когда рябь в глазах улеглась, он понял, что распластался на полу, на левом боку. Неподалеку валялся стул, прочная капроновая веревка, тянущаяся от петли на шее, была перерезана чем-то острым. И тут его внимание привлекло какое-то движение: в запястье правой руки что-то заползало. Стало жутко, но его конечности оцепенели, и оставалось лишь наблюдать, как что-то острое и полупрозрачное, напоминающее перепончатую кожу какого-нибудь земноводного, затянулось внутрь руки, оставив у самого основания ладони едва заметный рубец. После этого он отключился…
Часть четвертая
Я СПРОСИЛ У ТОПОЛЯ…
— Горин не появлялся? — взмыленный Левченко возник в офисе, срывая на ходу галстук.
Воробьев отрицательно покачал головой. Александр Эдуардович наполнил стакан водой из графина и залпом осушил.
— Ну и денек! — выдохнул он. — Эти ушли? — Левченко кивнул в сторону соседнего кабинета.
— С полчаса назад, — ответил Воробьев. — Просили вас позвонить, когда вернетесь.
— Сегодня, Паша, я уже не вернулся, понял? — Эдуардович плеснул воды себе в ладонь и смочил загривок. — Эх, сейчас бы в сугроб с головой…
— Лучше в море, Александр Эдуардович, — возразил Воробьев.
— Да что ты понимаешь? — Левченко плюхнулся в кресло. — Как они тебе, вообще, на первый взгляд?
Александр Эдуардович под местоимениями «эти» и «они» подразумевал сотрудников ФСБ, которых, как и было обещано, все-таки прислали отделу Левченко на подмогу. Фээсбэшников было трое: двое мужчин и женщина, точнее, девушка. Она была у них главной и сразу не понравилась Александру Эдуардовичу своей напористостью. Если остальные двое уныло ковырялись в вещдоках по делу Трофейщика и молча почитывали документы, то Ирина Гончарова за первый же день сотрудничества успела достать своими вопросами почти всех. Мало того, она еще и постоянно несла какую-то астрологическую галиматью, от которой у Левченко сразу начинала болеть голова. Ирина собиралась в расследовании по делу Трофейщика использовать «последние достижения органов безопасности в парапсихологической области». А этого Александр Эдуардович очень не одобрял. Точнее, он считал это все собачьим дерьмом.
— Именно дерьмо собачье! — выговаривал он Воробьеву. — Насмотрелись «икс-файлов» дурацких и думают, что умнее нас! Мы, видите ли, пошли по тупиковой ветви в своем расследовании, — повысил он голос, передразнивая Гончарову. — Посмотрим, куда заведет эту вертихвостку ее психоаналитика! Я не позволю из нашего отдела посмешище делать…
— Да будет вам, Эдуардович, — сказал Воробьев. — Девка-то хороша, согласитесь…
— Я и вижу, как вы всем отделом ее коленки гипнотизируете!
— Не только коленки, Александр Эдуардович, — заулыбался Воробьев. — У нее много других профессиональных качеств.
— Вот и пусть бы эта красотка рожала детей и их воспитывала, а не учила уму-разуму такого солидного дядьку, как я, — продолжал ворчать Левченко. — Я этой девчонке, наверное, в отцы гожусь, у меня самого вон — такая же выдерга подросла уже…
— Когда познакомите-то, Эдуардович? — ухмыльнулся Воробьев.
— Я тебя, Паша, познакомлю сейчас с распоряжением о сверхурочной работе на выходных! — нахмурил брови Левченко.
— Ну ладно, уж и пошутить нельзя, — залился краской Воробьев.
— Много шутишь последнее время. Пойду-ка я домой, пока эта гадалка сюда снова не нагрянула, — Левченко привстал с кресла и тут же сел обратно — в дверях показалась Ирина Гончарова собственной персоной.
— Верно, погадать вам я бы могла, Александр Эдуардович, — с этими словами она села в кресло напротив и элегантно закинула ногу за ногу. — Будь вы более доверчивым. Только ведь правда бывает разной…
— Правда одна, Ирочка, — Левченко заерзал в своем кресле. — А доверять кому-либо я не привык, в особенности вашему ведомству.
Левченко метнул грозный взгляд в сторону Воробьева, глаза которого просто заблестели при появлении Гончаровой. Но парня можно было понять. Даже Левченко, матерый семьянин и консерватор, признавал, что девушка, сидящая сейчас напротив и грациозно покачивающая ножкой, гораздо уместнее смотрелась бы в каком-нибудь рекламном ролике. Не прошло и часа с момента ее первого появления в конторе, как кабинет стал напоминать улей. Александру Эдуардовичу пришлось даже разгонять некоторых сотрудников по своим рабочим местам. Знаток женского пола Костя Сизов, чей висящий сейчас на стене портрет окаймляла траурная ленточка, уж точно бы оценил эти черные волосы, струящиеся по плечам, большие синие глаза, длинные тонкие пальцы, стройные ноги на высоченных каблуках и голос, такой успокаивающий…
Левченко встряхнул головой.
— Может быть, продолжим интервью завтра? — он бегло взглянул на наручные часы, всем видом показывая, что очень спешит.
— Я вернулась потому, что забыла свою папку у вас в кабинете, товарищ следователь, — Ирина наградила Левченко очаровательной улыбкой. — Вы не будете возражать, если я ее заберу?