Михаил Седов – Немецкий след в крови блатных (страница 5)
– Майор, вы понимаете, что вы просите? – проскрипел он, поправляя очки на кончике острого носа. – Дела военного времени, да еще и закрытые? Мне требуется запрос, подписанный лично заместителем министра. С круглой печатью. У вас есть такой запрос?
– У меня есть два свежих трупа, Аполлинарий Маркович, – безразлично ответил Зотов, нависая над его столом. – И есть предчувствие, что корни этого дела растут прямо из ваших стеллажей.
– Предчувствия к делу не пришьешь, – отрезал архивариус, демонстративно углубляясь в какой-то гроссбух. – Порядок есть порядок. Для всех.
Зотов молча смотрел на его лысую макушку. Он мог бы надавить, пригрозить, устроить скандал. Но он знал, что с такими людьми это не работает. Их броня – инструкция, их оружие – параграф. Он молча развернулся и вышел в гулкий коридор, оставив Агранова растерянно переминаться с ноги на ногу.
– Я же говорил, товарищ майор…
– Жди здесь, – бросил Зотов и направился к телефону-автомату в вестибюле. Он набрал номер, который не был записан ни в одной его книжке. Номер, который он помнил наизусть с тех самых пор, как вытащил владельца этого номера, тогда еще сопливого лейтенанта, из-под огня под Зееловскими высотами.
– Семен? Зотов. Помнишь. Мне нужна помощь. Да, по старой памяти. Мне нужна одна дверь. Очень скрипучая. И мне нужен ключ от нее. Прямо сейчас.
Он говорил недолго. Потом повесил трубку и вернулся к кабинету архивариуса. Через двадцать минут в кабинете Аполлинария Марковича зазвонил телефон. Старичок снял трубку, послушал, его лицо вытянулось, а очки сползли на самый кончик носа. Он что-то лепетал в трубку, кивая, как китайский болванчик. «Слушаюсь… Будет исполнено… Полное содействие…» Положив трубку, он посмотрел на Зотова с суеверным ужасом, словно тот был не майором милиции, а чернокнижником, вызывающим демонов по телефону.
– Ваши… ваши фамилии? – заикаясь, спросил он.
– Гроссман, Семен Давидович. И Рубинштейн, Илья Маркович.
Аполлинарий Маркович засеменил вглубь своего царства, между высокими, уходящими в полумрак стеллажами. Он двигался по этому лабиринту уверенно, как старая крыса в родном подвале. Через полчаса он вернулся, толкая перед собой скрипучую тележку, на которой лежало несколько пухлых папок. От них исходил тот самый запах – вечности и забвения.
– Вот, – выдохнул он, сгружая папки на стол. – Все, что есть.
Они устроились в читальном зале – пустой, холодной комнате с длинным столом и единственной лампой под зеленым абажуром, бросавшей на столешницу усталый желтый круг. Агранов с энтузиазмом принялся за дело Гроссмана. Зотов взял папку Рубинштейна.
Часы на стене коридора лениво отмеряли время. За окном стемнело. Единственными звуками в этой гробнице были шелест переворачиваемых страниц и чирканье спички, когда Зотов закуривал очередную папиросу.
Дела были скучными, как некролог. Протоколы, допросы, постановления. Мелкие кражи, скупка краденого, спекуляция. Обычная биография теневого дельца. Ничего, что могло бы пролить свет на его жестокую смерть. Зотов читал не спеша, вдумчиво, его взгляд цеплялся не столько за факты, сколько за несостыковки, за смену следователей, за резолюции, написанные разными почерками. Он искал трещины в монолите официальной истории.
Прошло два часа. Агранов уже откровенно скучал, подавляя зевки.
– Ничего, товарищ майор. Обычный уголовник. Десяток приводов, один срок по мелочи. Никакой войны, никаких немцев.
Зотов не ответил. Он листал тонкую, почти пустую папку с пометкой «1946 год». Дело о незаконном хранении оружия. Пистолет «Вальтер». Рубинштейн утверждал, что нашел. Дело было закрыто за отсутствием улик. Стандартная история. Но на последней странице, на пожелтевшем от времени бланке, в самом низу, карандашом, почти стершейся от времени скорописью, была сделана пометка: «См. арх. дело 113-Б, ГСОВГ».
Группа Советских Оккупационных Войск в Германии.
Что-то холодное и тяжелое опустилось в желудок Зотова. Это была она. Та самая трещина, которую он искал.
– Аполлинарий Маркович, – его голос прозвучал в тишине необычно громко. – Нам нужно еще одно дело. Номер сто тринадцать, литера «Б». Архив Группы войск.
Архивариус, дремавший в своем кабинете, встрепенулся. Он долго рылся в своих картотеках, цокал языком, вздыхал.
– Странно… Оно не проходит по общему каталогу. Должно быть в спецхране. Подождите.
Это «подождите» растянулось еще на час. Зотов курил в коридоре, глядя в темное окно, где отражалось его собственное усталое лицо. Он чувствовал себя золотоискателем, который после долгих недель промывки пустого песка нащупал наконец пальцами тяжелый, увесистый самородок. Он еще не знал его размера и ценности, но уже ощущал его вес.
Наконец Аполлинарий Маркович вернулся. В руках он держал тонкую картонную папку серого цвета, без всяких надписей, перевязанную выцветшей тесьмой. Она выглядела сиротой среди своих пухлых, солидных собратьев.
– Вот, – сказал он, кладя папку на стол так осторожно, словно она была наполнена взрывчаткой. – Еле нашел. Была убрана с глаз долой.
Зотов развязал тесемку. Агранов подался вперед, его скука мгновенно улетучилась, сменившись профессиональным любопытством. Зотов открыл папку.
Первый лист – стандартный титульный. «Дело по обвинению группы военнослужащих и вольнонаемных в мародерстве и хищении трофейного имущества в особо крупных размерах». Дата – август 1945 года. Место – пригород Берлина.
Он перевернул страницу. Список обвиняемых. Десять или двенадцать фамилий. И среди них, на третьей и пятой строчке, он увидел то, что искал.
Гроссман Семен Давидович, вольнонаемный, завхоз трофейного склада.
Рубинштейн Илья Маркович, рядовой, музыкант полкового оркестра.
Агранов за его плечом негромко присвистнул.
– Вот оно…
Зотов жестом приказал ему молчать. Он вчитывался в сухие, протокольные строки, и за ними, как за мутным стеклом, проступали картины четырнадцатилетней давности. Разграбленный немецкий городок. Хаос и безвластие первых послевоенных недель. И группа людей, решивших, что война все спишет.
Показания были путаными. Какой-то немецкий староста жаловался, что из дома местного пастора пропали ценности. Кто-то из солдат видел, как Гроссман и Рубинштейн с несколькими сослуживцами выносили из подвала дома тяжелые ящики. Потом свидетели начинали путаться в датах, лицах, деталях. Кто-то и вовсе отказывался от своих слов.
И тут Зотов наткнулся на это. Рапорт младшего лейтенанта СМЕРШа, молодого, дотошного следователя, который, видимо, и завел это дело. Он писал о главном предмете хищения. Не о картинах, не о серебре, не о коврах. Речь шла о конкретном объекте.
«…помимо прочего, из тайника в подвале был изъят запечатанный металлический контейнер, полевого образца, выпуска вермахта, предположительно содержащий архивные документы или иные ценности особой важности. Местонахождение данного контейнера в настоящий момент не установлено».
Контейнер. Немецкий след становился все отчетливее. Это была уже не просто пуговица. Это был целый контейнер, набитый тайнами.
Зотов листал дальше. Дело разваливалось прямо на глазах, страница за страницей. Ключевые свидетели были переведены в другие части. Вещдоки «терялись». Следователь, тот самый дотошный лейтенант, внезапно был отозван в Москву по срочному вызову. А потом – финальный документ.
Постановление о прекращении уголовного дела.
Он прочел его дважды. Сухая, безликая формулировка, убийственная в своей простоте: «Ввиду наличия противоречивых показаний, не позволяющих однозначно установить состав преступления, а также в связи с невозможностью обнаружить похищенное имущество, следствие по делу № 113-Б прекратить. Дело сдать в архив».
Подпись была размашистой, почти нечитаемой. Капитан госбезопасности Груздев.
Зотов медленно закрыл папку. В читальном зале стояла такая тишина, что было слышно, как гудит кровь в ушах. Пыль, поднятая со старых страниц, медленно оседала в луче света от лампы. Шепот старых стен стал громче. Он рассказал свою историю. Историю о преступлении и о сокрытии этого преступления. О жадности, предательстве и о правосудии, которое не состоялось.
– Гроссман, Рубинштейн и еще с десяток человек, – тихо сказал Зотов, глядя на серую папку, как на ядовитую змею. – Они украли что-то очень важное. Что-то, что заставило кого-то наверху быстро и бесшумно замять это дело. Они поделили добычу и поклялись молчать. И молчали четырнадцать лет.
– А теперь кто-то пришел забрать свой долг? – так же тихо спросил Агранов. Его лицо было серьезным. Комсомольский задор исчез, уступив место пониманию того, в какую темную и глубокую воду они только что заглянули.
– Не забрать, Лёва, – поправил Зотов. Он снова достал папиросу, но долго не закуривал, вертя ее в пальцах. – Он пришел не за добычей. Он пришел за ними. Он судья и палач в одном лице. И у него есть список. И в этом списке не только те, кто воровал. В нем, скорее всего, и те, кто помогал им уйти от ответа.
Он посмотрел на неразборчивую подпись в конце постановления. Капитан Груздев. Интересно, где он сейчас, этот капитан? И как спит по ночам?
– Что будем делать, товарищ майор? – спросил Агранов. Вопрос прозвучал по-новому. В нем больше не было сомнения, только готовность следовать за Зотовым в эту тьму.