Михаил Седов – Кооператив «Пегас» (страница 7)

– Что пошло не так?

– Пришли «новые», – Филин сплюнул в сторону. – Те, чью гильзу ты принес. Они пришли и сказали: «Двигайся, дед». А Грек не привык двигаться. Он не понял, с кем имеет дело. Он думал, это очередная шпана, которую можно купить или закопать. А они… они другие. Они не хотели долю. Они хотели все. Весь канал.

– И Вольский решил сыграть между ними.

– Решил, идиот, – подтвердил Филин. – Как раз в это время Грек готовил самую большую операцию за всю историю. Партия. Не просто партия – река. Целая река алмазов. Столько, что можно было купить маленькую страну. Он хотел переправить ее через «Чайку». Это должен был быть его триумф, его ответ «новым». Показать, кто в доме хозяин. А Вольский взял у него предоплату… и в то же время взял деньги у «новых» за их «железо». Думал, обманет обоих. Провезет камни, а потом скажет «новым», что рейс сорвался. Но они узнали.

– Откуда?

– У таких людей везде есть глаза, майор. Может, сам Вольский проболтался. Может, кто-то из экипажа. Неважно. Они просто пришли и взяли все. И камни, и жизни. И оставили Грека с носом. Унизили его. Растоптали. А для такого человека, как он, унижение страшнее смерти.

Суров поднял гильзу. Теперь он держал в руках не просто кусочек металла. Он держал ключ. Ключ к пониманию того, что произошло на борту «Чайки». Это была не просто бойня. Это была показательная порка. Смена власти. Жестокая, кровавая, бескомпромиссная.

Он встал.

– Где его найти? Грека.

Филин посмотрел на него, как на безумца.

– Его не ищут, майор. Это он находит, когда ему нужно. Он не сидит в малиновом пиджаке в казино. Он призрак. У него нет дома, нет офиса. Он есть везде и нигде. Но… – Филин замялся. – Говорят, он любит одно место. Старую греческую кофейню «Эллада» на набережной. Он не бывает там сам. Но люди, которые хотят донести до него весточку, оставляют ее там. У старого хозяина, Костаса. Это как почтовый ящик. Но я тебе этого не говорил.

– Не говорил, – подтвердил Суров.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Майор! – окликнул его Филин.

Суров остановился.

– Ты идешь против него?

– Я иду против тех, кто убил Шлыкова. А Грек, похоже, стоит у них на пути.

– Враг моего врага, – просипел Филин. – Думаешь, он станет твоим другом? Ошибаешься. Для него ты такой же мусор, как и «новые». Просто другого сорта. Ты для него – законник, «красный». Он тебя использует и выбросит. Это война двух акул, майор. А ты – маленькая рыбка, которая попала между ними. Они тебя сожрут и не заметят.

– Посмотрим, – коротко бросил Суров.

Он уходил с кладбища кораблей, оставляя Филина одного среди ржавых скелетов и стонущего ветра. Старик был прав. Это была война гигантов. Но он забыл одну вещь. Маленькая, незаметная рыбка-прилипала иногда может пережить большую акулу. Особенно, если у этой рыбки есть память о простреленной груди товарища, пустые глаза механика в луже крови и ледяная гильза в кармане.

Теперь у него был след. Первая из двух теневых сил обрела имя и лицо, пусть и призрачное. Он вышел на след Грека. И это означало, что пора перестать быть дичью. Пора было самому начинать расставлять флажки. Даже если для этого придется заплыть в самые темные и кровавые воды, где охотятся чудовища. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Они были готовы к работе.

Человек без лица и совести

Утро началось с воя сирен. Не с привычного, ленивого завывания скорой или пожарной, а с рваного, истерического хора милицейских «канареек», захлебывающихся в собственном крике. Звук несся со стороны центра, отскакивал от стен домов и, смешиваясь с криками чаек, вливался в открытую форточку квартиры Сурова. Он стоял у окна, небритый, в одной майке, с чашкой остывшего кофе в руке, и слушал. Этот звук был предвестником. В мертвой тишине его расследования, где единственными событиями были его собственные шаги, кто-то другой начал действовать. Громко, нагло, не заботясь о конспирации.

Новость он поймал обрывком фразы по милицейской волне, которую его старенький приемник ловил с хрипом и помехами. «…налет на обменный пункт «Карат»… двое охранников, тяжелые… касса вскрыта… работали дерзко…». «Карат». Суров знал это место. Небольшой, почти легальный пункт обмена валюты и скупки золота, зажатый в арке на улице Советов. И еще он знал, что такие точки, как прыщи, выскакивают на теле города не сами по себе. У каждого такого прыща есть свой хозяин, который его кормит и защищает. И «Карат» уже много лет исправно платил дань в казну человека с греческим профилем.

Он приехал, когда оцепление уже выставили. Молодые милиционеры в серых бушлатах отгоняли зевак, а из разбитой витрины обменника тянуло сквозняком и запахом валерьянки, которой кто-то пытался отпоить перепуганную кассиршу. На асфальте, под грязным брезентом, лежало то, что еще час назад было двумя охранниками. Сурову не нужно было поднимать брезент, чтобы понять – смотреть там не на что. Он видел лужу, которая натекла из-под него. Темную, почти черную, густеющую на холодном ветру.

Петренко, которого Суров нашел у входа, выглядел растерянным. Его круглое лицо осунулось, под глазами залегли тени. Он уже не был тем самоуверенным капитаном с причала. Город начал жевать и его.

– Дурдом, Кирилл Андреич, – он кивнул в сторону брезента. – Как звери. Охранники даже пикнуть не успели. Кассирша говорит, все заняло секунд тридцать. Подъехал «жигуленок», четверка, без номеров. Выскочили четверо в масках. Двое – к охране. Двое – внутрь. Ни слова, ни крика. Просто два коротких хлопка, как будто петарды взорвали. Стекло высадили прикладом. Забрали все из кассы и сейфа. Сели в машину и уехали.

– Оружие у охраны было?

– Было. Два «ИЖа». Так и остались в кобурах. Они даже руки поднять не успели.

– Что кассирша говорит? Как выглядели? Во что одеты?

– Да ничего она не говорит, – махнул рукой Петренко. – В шоке. Твердит одно: «Черные. Все в черном. И двигались… не как люди».

Суров прошел за ленту оцепления. Эксперты уже работали, собирая осколки стекла и фотографируя тела. Он не мешал, просто смотрел. И то, что он видел, вызывало у него холодное, сосущее чувство под ложечкой. Чувство узнавания.

Это не было ограбление в том виде, в каком его понимала милиция. Это была операция. Он видел это по расположению тел. Охранники стояли по обе стороны от входа. Их не расстреляли в упор. Им стреляли с движения, почти одновременно, с разных углов. Две цели, два стрелка. Четкая координация. Каждый знал свой сектор, свою задачу. Ни одного лишнего выстрела. Ни одной потерянной секунды.

Он подошел к одному из экспертов, седому, уставшему старику.

– Гильзы есть?

Эксперт покачал головой.

– Чисто. Как вымели. Или с гильзоулавливателями работали, или просто не поленились собрать. Профи.

Суров кивнул. Конечно, собрали. Как и на «Чайке». Как и в гараже Шлыкова. Это был не просто почерк. Это была доктрина. Не оставлять следов. Не давать зацепок. Работать стерильно, как хирург. Только вместо скальпеля у них были стволы, а вместо опухоли – человеческие жизни.

Он вернулся к Петренко, который уже давал указания своим подчиненным.

– Сумма большая?

– По предварительным данным, около пятидесяти тысяч долларов и килограмма три золотом. Неплохой улов.

– Улов – это когда рыбачат, Петренко. А это была не рыбалка. Это была экзекуция.

Петренко посмотрел на него с недоумением.

– В смысле? Обычный налет, просто очень наглый.

– Нет, – Суров покачал головой. – В обычном налете кричат, угрожают, стреляют в потолок. Бьют морды. Нервничают. Оставляют после себя хаос и кучу улик. А здесь… здесь была тишина и порядок. Военный порядок. Они пришли, выполнили задачу и ушли. Как будто не кассу брали, а «языка» в тылу врага.

Он замолчал, глядя на разбитую витрину. В осколках стекла дрожало отражение серого неба. Оно было похоже на расколотую карту мира, в котором больше не было правил. «Двигались… не как люди». Кассирша, сама того не понимая, дала самое точное описание. Так двигаются те, кого годами учат убивать. Те, для кого человеческое тело – это просто набор уязвимых точек. Те, кто привык работать в команде, чувствуя друг друга без слов, на уровне инстинктов. Как стая волков. Или как отделение спецназа.

Весь оставшийся день город гудел, как растревоженный улей. Весть о налете на «Карат» разлетелась мгновенно, обрастая слухами и чудовищными подробностями. Говорили о десятке трупов, о гранатометах, о мифических чеченских боевиках. Правда была страшнее. Она была в той обыденной, деловитой жестокости, с которой были убиты два ни в чем не повинных охранника. Эта жестокость пугала больше, чем любой бандитский беспредел, потому что в ней не было эмоций. Не было злости, ненависти, куража. Только холодный, бездушный расчет. Человек без лица и совести.

К вечеру пришла еще одна новость. На перевале, на трассе, ведущей в сторону Геленджика, нашли сгоревший грузовик. КамАЗ. По документам, вез в Сочи партию макарон. Но когда пожарные залили догорающий остов пеной, в кузове обнаружились обугленные останки ящиков из-под водки «Кристалл». Той самой, «левой», которую гнали из Осетии и которая была еще одной статьей дохода в империи Грека. Водитель и экспедитор были найдены в кабине. Точнее, то, что от них осталось. Предварительная экспертиза показала, что сначала их застрелили, а потом машину подожгли. Опять. Ни свидетелей. Ни улик. Только выжженная земля и два обугленных трупа.