Михаил Седов – Код молчания (страница 3)
Она достала из кармана второй клочок, протянула ему. Семенов не взял. Он уставился на нее, и его щеки налились густым, багровым цветом.
«Вы что, с ума сошли, Ковалева? – прошипел он так, что Матрена отпрянула в сторону. – Какие бумажки? Какие символы? Вы мне будете тут сектантские страшилки разводить? Человек умер! Пожилой человек, с больным сердцем, на холодной скамейке! Что тут неестественного? Объясните мне!»
«Два одинаковых случая за две недели…» – попыталась вставить Анна.
«Случайности! – рявкнул он, и его голос раскатился по пустому парку, заставив слететь с ветки ворона, который каркнул хрипло и нехотя. – Старики умирают, это закон природы! Одни дома, другие на улице. Кто-то с гримасой, кто-то с улыбкой. Мне что, теперь каждую смерть с фотоаппаратом и микроскопом исследовать? Вы врач или гадалка? Оформите акт и не морочьте людям голову! А эти ваши бумажки…» Он тыкал толстым пальцем в сторону ее руки. «…выбросьте их, сожгите, наконец! И рот на замок. Вы же понимаете, какие слухи могут пойти? Люди и так по чердакам шарахаются, а вы со своими символами!»
Он говорил, и слюна брызгала из углов его плотно сжатого рта. Его злость была животной, инстинктивной – злостью зверя, чей покой нарушили. Для него эти два случая были не загадкой, а угрозой. Угрозой спокойной жизни, в которой не нужно было думать, принимать сложные решения, составлять длинные отчеты для областного начальства. Угроза, которую нужно было задавить в зародыше.
«Но если это не случайность… если кто-то…» – голос Анны предательски дрогнул.
«Если кто-то что? – Семенов наклонился к ней, и от него пахнуло перегаром и потом. – Отраву подсыпал? Так где признаки? Яду так, чтобы без мучений и следов, не существует. Гипнозом загипнотизировал? Скатертью-самобранкой задушил? Оставьте, Анна Владимировна. Вы хороший врач, я вас уважаю. Но не лезьте не в свое дело. Ваше дело – констатировать смерть от естественных причин. Мое дело – чтобы в моем участке был порядок. И порядок будет. Поняли?»
Он выпрямился, отдышался. Потом, уже более спокойно, но с той же железной интонацией, добавил: «Оформляйте. Остановка сердца. И чтобы я больше не слышал про эти каракули. Иначе… иначе я начну думать, что у вас, голубушка, с психикой не все в порядке. Напряглись, переработали. Может, вам отпуск взять?»
Это была не забота, а угроза. Чистой воды угроза. Анна замолчала. Она сжала в кулаке оба клочка бумаги – тот, что был в кармане две недели, и новый, только что найденный. Холодные, шершавые углы впивались в ладонь.
Семенов, видя ее молчание, решил, что победил. Он кивнул, повернулся и пошел прочь, оставив ее одну с мертвой учительницей музыки, с суеверно крестившейся Матреной и с нависшим над парком сизым, равнодушным туманом.
Она выполнила процедуру. Подъехала «неотложка» из райцентра, фельдшер, молодой парень, лишь мельком взглянул на тело, пожал плечами, помог погрузить на носилки. Матрена ушла, бормоча под нос молитвы. Парк опустел. Анна осталась стоять у скамейки. На сиденье, где только что сидела Вера Семеновна, лежал один-единственный ярко-желтый кленовый лист, упавший, должно быть, с дерева уже после того, как тело увезли. Он лежал точно по центру, как символ сам по себе.
Именно тогда, глядя на этот лист, она вспомнила. Вспомнила разговор, который слышала в очереди в аптеке, может, полгода назад. Говорили о новом жильце, который купил дом покойной тетки на Садовой. О том, что он из Москвы, отставной, тихий, странный. Ни с кем не водится, по вечерам сидит на крылечке, смотрит в небо. И самое главное – шепотом, с таинственным видом, добавляли: «Говорят, он шифры для самых верхов разгадывал. Для спецслужб. Совсем секретный». Тогда Анна пропустила это мимо ушей. Городок любил обрастать легендами о любом новом человеке. Но сейчас эти обрывки слухов сложились в единственную возможную логическую цепочку. Если это шифр – значит, нужен тот, кто умеет их читать.
Ей стало стыдно за эту мысль. Она была врачом, человеком науки. Обращаться к какому-то затворнику, веря в мистическую связь бумажек со смертями… это было на грани истерии. Но с другой стороны лежал грубый цинизм Семенова, его слепое, яростное нежелание видеть. А факты были здесь, в ее кармане. Два факта. Два тихих, невозмутимых трупа. Д два холодных, непонятных знака.
Она медленно пошла из парка, не в сторону амбулатории, а по улице Садовой. Ноги несли ее сами, будто независимо от воли. Она не знала адреса, но знала дом – тот самый, с резными наличниками и заросшим, некошеным палисадником, который выделялся среди ухоженных кирпичных особняков этой улицы. Его называли «домом с привидением» еще со времен тетки, старой девы, которая слыла колдуньей.
Сердце ее колотилось часто и мелко, не от физической нагрузки, а от внутреннего сопротивления. Каждая клетка ее рационального, медицинского ума протестовала против этого шага. Но что-то более глубокое, может быть, тот самый инстинкт, что заставляет диагноста почуять неочевидную болезнь, вело ее вперед.
Она остановилась у калитки. Кованая, с ржавыми петлями, она была не заперта, а лишь прикрыта. За ней виднелась тропинка, засыпанная палыми листьями, ведущая к темному крыльцу с покосившимся навесом. Окна первого этажа были затянуты изнутри какими-то тканевыми шторами, непрозрачными, грязно-белого цвета. Дом молчал. Молчал так, будто вобрал в себя всю тишину окрестностей и уплотнил ее.
Анна взялась за холодную железную скобу калитки. Металл был ледяным и шершавым от ржавчины. Она толкнула. Калитка открылась с протяжным, жалостным скрипом, который разрезал уличную тишину, как нож – холст. Этот звук казался ей самым громким, что она слышала за последние недели. Она сделала шаг на территорию забвения, чувствуя, как листья мягко и влажно проваливаются под подошвами ее ботинок. Ей предстояло постучаться в дверь к тишине и спросить ее, на каком языке она говорит.
Тихий дом на окраине
Тропинка к крыльцу казалась длиннее, чем выглядела с улицы. Каждый шаг по влажным, слежавшимся листьям отдавался в тишине глухим, нежеланным звуком. Анна шла, чувствуя, как холод от земли просачивается сквозь тонкие подошвы ботинок, поднимается по ногам, сковывая движения. Дом вблизи выглядел еще более заброшенным: краска на наличниках облупилась, обнажив древесину, потемневшую от сырости и времени, стекла в окнах были мутными, будто затянутыми изнутри дыханием самого здания. На крыльце лежала забытая кем-то жестяная лейка, наполненная дождевой водой цвета ржавчины.
Она поднялась на две скрипучие ступеньки и остановилась перед дверью. Дверь была деревянная, тяжелая, когда-то покрашенная в темно-зеленый цвет, теперь выцветшая до болотного оттенка. На ней не было ни глазка, ни звонка. Только старомодная медная ручка в виде кольца и выше – железная колотушка в форме кулака. Анна взяла колотушку. Металл был ледяным, обжигающе-сухим. Она постучала три раза. Звук получился глухим, утробным, словно поглощенным толщей дерева и тишины внутри.
Ждать пришлось долго. Так долго, что она уже начала думать, что ошиблась домом или что он просто не откроет. Она смотрела на занавески в окне слева от двери – неподвижные, плотные, серые от пыли. И вдруг – в щели между полотнищами мелькнуло движение. Неясная тень, скользнувшая за тканью. Потом послышались шаги. Неспешные, тяжелые, словно человек тащил что-то по полу. Щелкнул замок – не один, а два, с глухими, уверенными поворотами ключа. Дверь отворилась не сразу, а с легким скрипом, ровно настолько, чтобы в щели показалось лицо.
Леонид Орлов. Анна никогда не видела его вблизи, только мельком на улице. Теперь она разглядела: лицо не столько старое, сколько стертое, лишенное выражений, как камень, долго лежавший в воде. Серые, широко расставленные глаза за толстыми линзами очков смотрели на нее без интереса, без вопроса, просто констатируя факт присутствия незнакомого человека на пороге. Волосы, редкие, пепельного цвета, были небрежно зачесаны на сторону, открывая высокий, бледный лоб. Он был в темном, потертом свитере с высоким воротником и в штанах, заправленных в шерстяные носки. От него не пахло ни табаком, ни потом, ни едой – ничем. Будто он сам был частью этого безвоздушного пространства.
«Да?» – произнес он. Голос был низким, ровным, без интонации. Не грубым, а пустым.
«Леонид… Леонид Сергеевич?» – начала Анна, и ее собственный голос прозвучал неожиданно громко, почти истерично на фоне этой тишины. «Меня зовут Анна Ковалева. Я врач из амбулатории. Мне нужно… мне нужно с вами поговорить. Это очень важно».
Он молчал, глядя на нее. Его взгляд скользнул по ее лицу, по пальто, по дежурной сумке в руке. В его глазах не вспыхнуло ни понимания, ни сочувствия, лишь легкая, едва уловимая усталость, как у человека, которого отвлекли от монотонного, но необходимого занятия.
«Я ничем не болею», – сказал он наконец и начал закрывать дверь.
«Подождите! – она невольно выставила вперед руку, преграждая путь тяжелому полотну. – Это не о болезни. Речь о… о странных смертях. В городке. И о… знаках».
Последнее слово повисло в воздухе. Орлов замер. Его рука, лежавшая на краю двери, не дрогнула, но в глазах, за толстыми стеклами, что-то промелькнуло. Не страх, не любопытство. Скорее – мгновенная, острая настороженность, как у зверя, уловившего знакомый, но опасный запах.