Михаил Седов – Библиотекарь 1950-х (страница 1)
Михаил Седов
Библиотекарь 1950-х
Шепот старых переплетов
Мартовский день, серый и сырой, как непросушенная солдатская шинель, неохотно уступал вечеру. За огромными, в два человеческих роста, окнами третьего читального зала Ленинской библиотеки сгущалась синева, но внутри время текло по своим, незыблемым законам. Оно пахло старой бумагой, сургучом и слабым, почти аптечным ароматом книжного клея. Оно звучало приглушенным шелестом переворачиваемых страниц, скрипом отодвигаемого стула и далеким, мерным тиканьем настенных часов, чей маятник, словно сердце этого громадного организма, отсчитывал секунды, десятилетия, эпохи.
Лев Аркадьевич Морозов ощущал это время тактильно, как чувствуют фактуру переплета кончиками пальцев. Для него оно было не абстракцией, а материальной, упорядоченной субстанцией, заключенной в бесконечные ряды стеллажей. Здесь, в этом храме тишины, хаос внешнего мира, с его лозунгами, переменчивыми ветрами и непредсказуемыми судьбами, отступал, уступая место строгой логике каталогов и нерушимости печатного слова. Его собственная жизнь была подобием такого каталога: ясной, предсказуемой и до педантичности аккуратной. Каждое утро – один и тот же маршрут до библиотеки. Каждый день – один и тот же ритуал. Каждый вечер – возвращение в маленькую комнату на Арбате, где книги тоже стояли в идеальном порядке.
Он обмакнул перо в чернильницу, иссиня-черная капля на миг зависла на кончике, готовая сорваться, но он поймал нужный угол, и на библиотечной карточке вывелся безупречный, каллиграфически точный ряд цифр. Его пальцы, длинные и тонкие, как у пианиста, были вечно тронуты чернилами у ногтевых пластин – единственный беспорядок, который он себе позволял, профессиональный знак отличия. Сегодняшний день почти истек, растворяясь в теплом, золотистом свете настольных ламп под зелеными абажурами. Читатели, словно мотыльки, слетевшиеся на этот свет, понемногу редели, их силуэты растворялись в густеющих тенях между стеллажами, которые вытягивались, превращая зал в подобие готического собора или таинственного лабиринта.
Последним посетителем, задержавшимся у его стола выдачи, оказался невысокий старик в потертом драповом пальто, от которого исходило слабое облачко нафталина и запах сырого табака. Он двигался с той рассеянной медлительностью, какая бывает у людей, слишком долго живущих в своих воспоминаниях. Его выцветшие, слезящиеся глаза беспокойно блуждали по лицу Льва, словно пытаясь опознать в нем кого-то из давно ушедших.
– Вот, голубчик, возвращаю, – прошамкал он, кладя на полированную поверхность стола тонкий томик в картонном переплете. Голос у него был тихий, шуршащий, как осенняя листва под ногами. – Зачитался, знаете ли. Хорошие стихи. Простые.
Лев кивнул, принимая книгу. Это был ничем не примечательный сборник «Стихи о Родине» издательства «Молодая гвардия» сорок девятого года выпуска. Один из тысяч таких же, безликих и правильных, которые не требовали особого трепета и не сулили никаких открытий. Он раскрыл формуляр, вклеенный в заднюю обложку, чтобы поставить штамп о возврате. Пальцы старика все еще лежали на книге, нервно подрагивая.
– Вы знаете… – начал он и запнулся, прикусив нижнюю губу. – Там… это… закладка. Я, грешным делом, забыл. Можно мне ее?..
Лев с вежливым терпением приподнял обложку. Никакой закладки внутри не было. Он медленно пролистал страницы, вглядываясь в зазор между ними. Пусто.
– Здесь ничего нет, – ровным голосом сообщил он.
Старик растерянно захлопал ресницами. Его взгляд метнулся к часам, потом к выходу, где уже маячила грузная фигура охранника, нетерпеливо постукивающего ключами.
– Как же нет? Должна быть… А впрочем… – он махнул рукой с какой-то внезапной, почти панической поспешностью. – Старый стал, все путаю. Неважно. Простите за беспокойство.
Он развернулся и быстро, почти семеня, зашагал прочь, оставив после себя лишь легкий шлейф нафталинового запаха и ощущение какой-то недосказанности. Лев проводил его взглядом. Странно. Библиотекари привыкли к чудачествам читателей, но этот старик был не просто чудаком. В его поведении сквозил испуг.
Лев снова взял книгу. Его натренированные пальцы мгновенно ощутили то, что упустил бы любой другой: легкую, почти незаметную деформацию переплета. Книга была чуть толще в середине, чем по краям. Он провел по корешку, нахмурился. Это нарушало симметрию, вносило дисгармонию в совершенную форму предмета. Положив книгу на стол, он аккуратно надавил на обложку. Страницы нехотя подались, и в образовавшейся щели, в самой сердцевине книжного блока, что-то тускло блеснуло. Там, в грубо вырезанном тайнике, куда глубже, чем можно было заметить при беглом пролистывании, лежали два предмета.
Первым был ключ. Небольшой, латунный, потемневший от времени. Он был тяжелее, чем выглядел, и холодил ладонь. Его головка была выполнена в виде простого кольца, а бородка имела сложный, почти цветочный узор. Это был не ключ от массивной двери или грубого амбарного замка. Он был слишком изящен. Скорее, от шкатулки, секретера или маленького ящика письменного стола.
Рядом с ключом лежал сложенный вчетверо тонкий листок папиросной бумаги, пожелтевший по сгибам. Лев осторожно, двумя пальцами, извлек его. Бумага была хрупкой, и он боялся, что она рассыплется в пыль. Развернув листок, он увидел несколько слов, выведенных тонкими, выцветшими фиолетовыми чернилами. Почерк был женский, с легким наклоном вправо, элегантный и уверенный. Никакого послания, никакой просьбы. Только два слова.
Елена Воскресенская.
И все.
Лев сидел неподвижно, глядя на ключ и записку, лежавшие на фоне казенной библиотечной карточки. Они были чужеродными элементами, вторгшимися в его упорядоченный мир. За окном окончательно стемнело, и теперь в черном стекле отражался он сам: высокий, худощавый человек в очках в роговой оправе, с аккуратно зачесанными назад темными волосами. Его лицо в золотистом свете лампы выглядело строгим и сосредоточенным. Но внутри привычное спокойствие дало трещину. Это была не тревога, нет. Скорее, укол острого, почти болезненного любопытства – чувства, которое он давно научился подавлять.
Кто эта женщина? Почему ее имя спрятано вместе с ключом в случайной книге стихов? И почему старик так испугался, когда понял, что не может забрать их обратно? Вопросы роились, нарушая привычный ход мыслей, который обычно был занят систематизацией и классификацией. Эти предметы не поддавались классификации. Они были аномалией.
Он поднял глаза. Зал почти опустел. Скрип паркета под шагами уборщицы гулко отдавался под высокими сводами. Пора было закрываться. Действуя на автомате, Лев спрятал ключ и записку в карман жилета, который носил под пиджаком. Холодный металл неприятно давил на ребра, постоянно напоминая о себе. Книгу он отложил в сторону, на стопку для списания, но в последний момент передумал. Что-то заставило его забрать и ее. Он поставил на формуляре штамп, но не «Возвращено», а «На реставрацию» – безобидный предлог, чтобы удержать ее у себя, не вызывая подозрений.
Он задвинул ящики стола, поправил стопку карточек, добиваясь идеальной ровности краев. Эти привычные, доведенные до автоматизма действия немного успокаили его. Но когда он встал и погасил свою настольную лампу, зал погрузился в полумрак, и тени от стеллажей сомкнулись, превратившись в глухие, непроницаемые стены лабиринта. И впервые за долгие годы службы в этом тихом царстве ему показалось, что в этой темноте кто-то есть. Кто-то наблюдает. Он медленно прошел через гулкий, пустой зал, и каждый его шаг отдавался эхом, словно он шел по натянутому нерву.
Прежде чем уйти, он поддался внезапному импульсу. Он не пошел в служебный архив, а вернулся в общий зал, к огромным, до потолка, шкафам с картотекой. Его пальцы безошибочно нашли нужный ящик. «В». Дерево было теплым и гладким на ощупь. Он вытащил тяжелый ящик и поставил его на ближайший стол. В свете дежурной лампы у входа тысячи картонных карточек казались костяшками домино, готовыми рассыпаться от одного неверного движения.
Воскресенская.
Он начал перебирать карточки. Его движения были быстрыми и точными. Волков, Волынский, Воробьев… Он просмотрел все. Ни одной Воскресенской среди авторов. Он вздохнул. Это было ожидаемо. Возможно, она была переводчиком, редактором, художником? Он проверил смежные каталоги. Снова ничего. Будто человека с таким именем никогда не существовало в мире литературы.
Тогда он пошел другим путем. Читательские формуляры. Старик. Лев отлично запомнил его лицо, но не имя. Он вернулся к своему столу и просмотрел журнал выдачи за последние несколько недель. Его феноменальная память, обычно фиксировавшая каждую деталь, на этот раз дала сбой – он не мог вспомнить, когда именно этот человек брал книгу. Пролистав несколько страниц, он нашел. Две недели назад. «Стихи о Родине». Получатель – профессор Бельский Игорь Матвеевич.
Лев замер. Профессор Бельский был одним из старейших и уважаемых читателей библиотеки, историк, специалист по Серебряному веку. Тихий, интеллигентный человек, всегда погруженный в свои мысли. Он совершенно не вязался с образом испуганного, рассеянного старика. Или память начала подводить и его?