Михаил Щукин – Грань (страница 63)

– Ты никому не сболтнул, куда мы собираемся?

– Да нет, кому болтать-то! – сказал об этом с уверенностью и только потом засомневался.

Участковый пригнал из деревни машину, лодку отвезли в леспромхозовский гараж, там залатали пробоины, погрузили на ту же машину и подвезли на берег Незнамовки. И тут Степана осенило. А ведь знал один человек, точно знал, когда и куда он направится ночью. Спустив лодку на воду, бросив на берегу моторы, Степан прямиком кинулся к Александру. Тот дремал на кровати, отдыхая после ночной смены. Увидел влетевшего в дверь гостя и, бледнея, стал подниматься, заползая спиной на подушку. Так и есть! Александр отправился с уговорами к Бородулину, все рассказал, надеясь, что тот образумится и станет добрым. Пережитая ночь, звуки выстрелов и сполохи молний коротко мелькнули в памяти. Степан шагнул к кровати, завернул в кулаке воротник чистой, выглаженной рубахи и подтянул Александра к себе вплотную.

– Ты хоть понимаешь, что под выстрелы меня поставил? Понимаешь или нет? Плавал бы сейчас в Оби и рыб кормил! Не трясись, не буду я тебя бить! Не буду! Да ты же хуже Бородулина!

Оттолкнул бледного, перепуганного Александра, и ему захотелось вымыть руки.

2

А на следующую ночь на усадьбе Степана устроили погром. Все сделали тихо и сноровисто: отравили собаку, жидким гудроном облили крыльцо, этим же гудроном во всю стену веранды нарисовали матерное слово; залезли в погреб и до единой расколотили стеклянные банки с вареньем, в лагушок с квасом накидали земли, а кадушку малосольных огурцов вытащили наверх и опрокинули в уборной. Но самая большая поруха была в огороде. Толстым сосновым кряжем прикатали, как дорожным катком, огурцы, помидоры, дыни, изжулькали их и перемешали с землей, оставив вместо грядок и лунок темно-зеленое месиво. Весенние и летние труды пошли прахом.

Степан стоял посреди ограды, потерянно озирался и не мог ни на чем остановить взгляд. Увидел собаку. Она лежала у конуры, поджав под себя задние ноги и навсегда прикусив желтыми клыками кончик сизого языка. Мертвые остекленевшие глаза, подернутые белесой пленкой, были уставлены на крыльцо – видно, от дома, от хозяина ждала молодая сука спасения в последнюю минуту. Не дождалась, даже голоса подать не смогла – в момент скрутила отрава. Одна передняя нога застыла на перевернутой оловянной миске, и большая белая подпалина у самых подушечек была заляпана гудроном, разлитым не только на крыльце, но и по ограде.

«Это сколько ж его припасли, – подумал Степан. – Бочку, не меньше. Ну гудрон – ладно. А сколько злости накопили… Это ж сдуреть можно. И все на меня. Выходит, за глотку взял, если такая злость плеснулась». Вздохнул и сдвинулся наконец с места. Выбрался через поваленную калитку в огород, постоял возле кряжа, влажного от раздавленной овощи, попытался откатить его на место, но кряж не поддался. Значит, ночью был здесь не один человек, два-три – самое малое.

Вернулся в ограду, снова увидел собаку возле конуры, ее мертвые, белесые глаза и передернул плечами от мелкого противного озноба. Оглушенно тыкался по разоренной усадьбе и никак не мог сладить со страхом, который давил его изнутри, заставляя вздрагивать всем телом. Собачьи глаза виделись даже тогда, когда отворачивался от конуры. Чудилось, что в них тот же самый страх, что и у него самого, страх перед невидимой силой, не знающей ни пощады, ни здравого смысла, заряженной лишь злобой, которая подминает под себя все: будь то огород, дом, собака и даже, если уж так случится, – человек. Морозное дыхание беды, не нынешней, произошедшей ночью, а будущей, неведомой еще, коснулось Степана.

Он поднялся на крыльцо, прошел в избу. Гудрон прилипал к сапогам, и каждый шаг давался с трудом, с сухим треском. Лиза сидела у окна, раскрытого настежь, смотрела на разоренный огород, и ее покатые плечи под домашней кофточкой то поднимались, то опускались. Надо бы подойти, погладить эти плечи, сказать утешительные слова: мол, не так страшно, наведем порядок и с голоду не помрем… Но Степан рта не раскрыл. Беда дышала в лицо, и он ее не только предчувствовал, но, кажется, и начинал понимать – какой именно она будет.

Дорожка цеплялась к сапогам и тащилась следом. Скомкал ее, откинул пинком в сторону и присел на диван. Смотрел на низко опущенную голову Лизы, освещенную солнцем, на ее маленькое розовое ухо и снова думал, что надо бы успокоить жену, но не мог выдавить из себя ни слова.

Лиза откачнулась от подоконника, обернулась, и Степан удивился – глаза у нее были сухие. Она плакала без слез. Тряхнула головой, откидывая не прибранные с утра волосы. Они под солнцем огнисто вспыхнули, а когда Лиза отошла от окна, погасли.

Эту разруху в дом он накликал сам, по доброй своей воле. А имел ли он такое право – подставлять под удар Лизу и Ваську? Ведь еще неизвестно, что случится завтра. Если случится – как они останутся без него? Виноват, кругом виноват перед самыми родными людьми. И слов нет, сил даже нет, чтобы сказать что-то и утешить. Вскочил с дивана и выскочил на улицу.

Над собакой, над ее открытыми, белесыми глазами тяжело кружили навозные мухи. Брезгливо отпугнул их, освободил шею от ошейника. Мертвое тело оказалось тяжелым, и, пока он нес его на зады огорода, оно сильно оттянуло руки. Во второй раз хоронит он собак. В дальнем углу огорода долго ковырял лопатой сухую землю, уморился от нехитрой работы, а когда зарыл собаку и прибрал маленький бугорок, ни к селу ни к городу выплыла из памяти старая детская присказка: у попа была собака, он ее любил… Присказка имела начало, но не имела конца. Повторять ее можно было до бесконечности. А в жизни все имеет свой конец. Жданный или нежданный, хороший или худой, но он есть, и от него никуда не денешься.

Срочно требовалось найти дело. Любое. Лишь бы руки занять. Но дела он для себя не находил, и оставалось одно – на реку.

Степан далеко уплыл вверх по Оби, приткнул «казанку» на широком плесе и, выбравшись из нее, ничком лег на песке. Не заметил, как истаял день, а когда поднялся, река уже тонула в наползающих сумерках. Первая, робкая и трепетная, затеплилась над забокой звезда. Глядел на нее и, замирая, ждал: вот мигнет она сейчас раз, другой и потухнет. Но звезда не гасла, скоро обозначилась невдалеке еще одна, и первая, получив поддержку, стала разгораться ярче. Степан улыбнулся, опустил голову и побрел к лодке.

В доме было тихо. Васька спал, Лиза, как и утром, сидела у окна, будто и не поднималась весь день. Скатанная ковровая дорожка лежала у порога, полы, недавно вымытые, еще влажно блестели. Убиралась, порядок наводила.

– Лиза… – с усилием, словно перекатывая тяжелое бревно, позвал ее Степан и положил руки на покатые плечи. – Лиза… Ты меня прости. Нет у меня другой дороги. А ты забирай Ваську и уезжай. Уезжай.

Она не повернулась к нему, смотрела в темноту за окном, и мягкие плечи под ладонями Степана не вздрагивали, были спокойны. И голос, когда она заговорила, тоже был спокойный и ровный:

– Я сегодня целый день думала. Знаешь, почему тебя всегда упрашивала, чтобы ты жил спокойно, и ругалась из-за этого? Я угадывала, что тебя можно еще уговорить, в тебе самом уверенности полной не было. А теперь, – Лиза вздохнула. – Теперь она есть. Теперь я даже и уговаривать тебя не стану. И не поеду никуда. У меня одна дорога – за тобой. Страшно, а все равно за тобой пойду, хоть куда…

Она снова вздохнула и замолчала, пристально вглядываясь в ночь, словно хотела разглядеть в ее темноте что-то такое, что ведомо было лишь ей одной.

3

Утром на сухую, изголодавшуюся по влаге землю опрокинулся спорый дождик. От капель вздувались на реке белесые пузырьки, их сносило течением, и они лопались. Плотный морок, завесив округу, густел и шевелился. Солнце не поднималось. Мутно мигнула подслеповатая полоска зари и потухла. Степан подносил к глазам бинокль, прикрывая его окуляры от дождя козырьком фуражки, настороженно обшаривал мутные берега и мутную реку. Река и берега были пустынны. Кто в такую расквасицу станет пулькаться в воде? Но Степан нутром угадывал – на реке кто-то есть. И бинокля не опускал. Предчувствие не обмануло. На берегу возле Глубокой протоки виднелась темная, широкая полоса, какая остается обычно от мотни невода. Она была усеяна рыбьей чешуей. В забоку втягивались глубокие вдавленные следы. Значит, люди шли не налегке, а с тяжелой поклажей, торопились, даже не успели забрать весь улов – в тальниках валялись и еще шевелили жабрами матерые лещи. Степан скинул дождевик, пригнулся и нырнул в молодой подрост ветельника, стараясь не потерять из виду глубоко вдавленные следы. Они уводили дальше в забоку. Возле старых, разлапистых ветел, которые стояли за подростом, в густом ежевичнике, наткнулся на мокрый, скрученный невод и брошенную комом поплавную сеть. Нагнулся и тут же боковым зрением уловил – справа качнулись ветки и уронили тяжелые капли. Рывком поворачиваясь направо, выпрямился и сразу же услышал за спиной шорох и чавк. Дернулся на этот шорох и чавк, но опоздал. Удар по затылку выбил из-под ног землю. Степан рухнул лицом на примятый, колючий ежевичник, ощутил на губах пресную влагу и выгнулся, пытаясь перевалиться на левый бок, чтобы освободить правый, – там под пиджаком была кобура с пистолетом. Уже тянул к ней руку. И не успел. Со свистом рассекая воздух, прямо перед глазами вонзилось в землю, разрывая колючие стебли, острие тяжелого весла, выкрашенного голубой краской. Глухо шмякнуло и взлетело вверх с прилипшими комочками грязи, с узким, серым листком ветлы. Степан крутнулся, и снова перед самыми глазами ребром воткнулось весло, вошло чуть не до половины лопасти в землю, а следом упал сверху надсадный хрип. Это хрипел, как загнанный, тот человек, в чьих руках было весло.