Михаил Щукин – Грань (страница 54)
– Берестов, глаза надо пошире разувать. Всю рыбалку испохабил. Давай сети вези, ладно уж, по-новой поставим.
«Считают, что не разглядел их, ошибся. Ну, мужики, на ходу рвут подметки. Ладно…»
– Значит, признаете, что сети ваши? Будем составлять документ.
– Ты что, с коня упал? – Спокойствие с Терехина слетело, как шелуха под ветром. Он даже с беседки привстал. – За такие шутки…
– Какие шутки? Запрещенные орудия лова… Кстати, как фамилии вот тех двух?
– Берестов, не дури. Тебе же добра хочу. Один из области, другой из Москвы, мне сам первый велел…
– Хоть пятый! Как их фамилии?
– Отстань!
– А мы не гордые.
Степан махом выскочил из лодки. Горячая, злорадная жилка дрожала в груди: наконец-то добрался до тех браконьеров, каких ему ловить до сегодняшнего дня еще не доводилось. Все «блатные» паслись на участке Головина, к новому рыбнадзору пока не заглядывали, но Степан о них хорошо знал – земля, как известно, слухами полнится. Хотел он на этом деле сразу поставить точку: раз уж никому, то никому.
Руки у Ленечки никак не могли утихомириться, все теми же короткими шажками он поспешал сбоку Степана и повторял тонким, пресекающимся голоском:
– Как же так, Степан Васильевич… разговор был…
– Не было! – отрезал Степан, цепко обшаривая глазами мешки и рюкзаки, сваленные подальше от костров в кучу. Так и есть. Один мешок был темным и влажным. Разодрал липкую, набухшую веревку, из разинутой пасти мешка бесшумно заскользили на песок широкие лещи и крупные щуки с темными спинами. Рыба на подбор, мелочь, видно, не брали.
– Степан Васильевич! Да как же так! – Ленечка суетился за его спиной и никак не мог взять в голову – что же такое происходит прямо у него на глазах?
«А вот так! – молчком говорил Степан, пересчитывая лещей и щук. – Вот так! Хватит на чужом горбу ездить. Хоть рикошетом, да достану».
Посчитал рыбу, записал в протокол, круто повернулся к Ленечке и сунул ему под нос планшетку, на которой лежала бумага.
– Подписывай.
Ленечка вздрогнул, порхающие руки обмякли и опустились. Боязливо взял карандаш.
– Не подписывай! – крикнул Леонид Леонидович, но крикнул поздно – Ленечка успел черкнуть свою фамилию. На Степана Леонид Леонидович смотрел, как на заразного.
– Подписывай, – Степан подошел к нему вплотную. Тот усмехнулся краешком губ, надломил тщательно подбритую щеточку усов.
– Грамоте не обучен.
– Ладно, папаша будет рассчитываться.
Как ни сдерживался Леонид Леонидович, а все-таки его прорвало:
– Морда навозная!
– Нехорошо ругаться. У нас нынче равноправие.
Горячила, дрожала в груди злая жилка, но именно она придавала спокойствие, которое так бесило Леонида Леонидовича. Пусть побесится. Направился к Терехину. Тот послушно перенял планшет и ручку.
– Знаешь, Берестов, что я подписываю? Твое заявление по собственному. Понял? Не работать тебе больше.
– Поглядим.
– Гляди, гляди.
– Как у этих фамилии?
Двое приезжих стояли и тихо беседовали, словно были посторонними в этой компании и оказались здесь случайно. К ним подкатился Ленечка, стал сбивчиво извиняться, картавя от волнения сильнее обычного. Один из мужиков похлопал его по плечу:
– Нормально. Завтра разберемся.
Ленечка, успокоенный, отошел к костру. Присел на корточки и протянул к огню тощие ладошки. Степан его больше не волновал. Леонид Леонидович тоже потерял всякий интерес и отправился вдоль берега собирать сушняк.
– Как их фамилии? – еще раз повторил Степан.
– Не помню. – Терехин усмехнулся и посоветовал: – Спроси сам, может, скажут.
– Спрошу.
Но мужики фамилий своих не назвали.
Он прыгнул в «казанку» и веслом оттолкнулся от берега. Ленечка сидел у костра и грел ладошки. Леонид Леонидович собирал сушняк, мужики, стоя на прежнем месте, вели тихую беседу, а Терехин, закурив сигарету, попыхивал дымком и с усмешкой смотрел вслед Степану. И тот понял: он их лишь пугнул, да и то не всерьез, и главное случилось не сейчас, на берегу старицы, главное будет потом и где-то в другом месте.
5
На берегу Незнамовки неярко маячил костерок, пламя выхватывало из потемок неподвижную, сгорбленную фигурку. Кто же это полуночничает? Пригляделся внимательней, но не признал.
– Я это, Степан, не пужайся.
По голосу узнал Василия Ильича Мезенина. Какая нелегкая выгнала старика на берег в такой час?
Причалил лодку, снял моторы, поднялся наверх. Точно – Мезенин. В алом неверном отсвете пламени его сгорбленная фигурка и сморщенное личико казались еще меньше, чем были на самом деле – словно обиженный малый ребенок заблудился у костерка.
– Присядь на минутку, погрейся.
– Да зимы вроде большой нету.
– Не от холоду, от комаров, гнилушек вот подкину. – Мягкий, тихий голос звучал устало, как у смертельно наработавшегося человека.
Степан присел, прихватил из костра обгоревшую щепку, прикурил и протянул пачку с папиросами Мезенину.
– Не хочу. Накурился седни аж до блевка. Семь лет гадости в рот не брал, а седни сорвался.
– Что случилось, дядь Вась? Чего ты тут, утро уж.
– Спать не могу, угостили меня седни, так седни шарахнули… – Говорил Мезенин ровно, но слово «седни» выдавал с нажимом, словно запинался на нем, и голос от усилия вздрагивал.
Степан устал, измаялся, но, чуя, что со стариком приключилось неладное, домой не торопился. Неловко было подняться и уйти от одинокого, пришибленного Мезенина, которого какая-то причина выгнала из избы на берег. Какая? Степан тянул папиросу и дожидался, когда Мезенин сам все расскажет.
И тот рассказал. Ровным, тихим голосом, спотыкаясь и вздрагивая лишь на слове «седни».
– Пошел в леспромхоз седни, горбыля хотел выписать. Сколько уж раз ходил, а все говорят: нету, нету. А тут гляжу намедни – Бородулину целых две тележки на «Беларусах» притащили, ну, думаю, значит, появилось. Пришел седни в контору, Тяти нет, я тогда в бухгалтерску, деньги при мне, сразу, думаю, уплачу, вот и ладно. Жена там Тятина сидит, только я рот открыл – она на меня, как скажи, с цепи сорвалась. Где на вас на всех отходов наберешься, ходите тут толпами, сами дня в леспромхозе не работали, а теперь тянете. Я аж слова сказать не могу. Это я-то не работал? Тридцать лет из деляны не вылезал, с лучка начал. Скажи ей, она, поди, и не знает, что такое лучок. И не то еще обидно. На слово не поверила, иди, говорит, к кадровичке, справку неси. А кадровичка-то вот, дверь напротив. И орет, лахудра толстомясая, и орет, как будто ее в ефрейторы произвели.
Мезенин замолчал, поворошил палкой костер и еще сильнее сгорбился. Степан ясно, до мелочей, видел, как все происходило в бухгалтерии: Тятина жена, затянутая как в сбрую в новое платье, кричала, размахивая руками, а Мезенин переминался у порога в старых кирзовых сапожишках, хлопал выцветшими белесыми ресницами и молчал, вместо того чтобы шарахнуть кулаком по столу и поставить на место зарвавшуюся бабу. Он видел даже, как ушел Мезенин: махнул рукой и толкнулся плечом в тяжелую, обитую красным дерматином дверь, и единственно, что он себе в сердцах позволил – оставил дверь открытой.
Степан поднял с земли гнилушку, чтобы кинуть в костер, и не заметил, как в одну минуту раскрошил ее, катая меж сильных, разом отяжелевших ладоней. Мезенин по-прежнему горбился, обхватив колени серыми, изработанными руками, на которых крупно выпирали вены и видны были старые, глубокие шрамы. Покалеченный мизинец на левой руке, вывернутый на сторону, с черным мертвым ногтем, беспрестанно дергался вверх-вниз и никак не мог угомониться.
– Я бы, может, и ничего, утерся бы, да разворошила она меня своим криком… И все в голову лезет, не отпускает, и про горбыль ежу не вспоминается, черт с ним, другое думается… Ты уж потерпи, Степан, послушай, тебе тоже пригодится.
– Рассказывай, мне не к спеху. – Поднял с земли еще одну гнилушку и снова не заметил, как раскрошил ее в ладонях.
На востоке, над бором, засинело, потемки просеивались и редели, пламя теряло свою яркость, блекло, а над тихой неподвижной водой Незнамовки закурился реденький, белесый туман. Ночь закончилась, а утро еще не наступило. И было по-особому тихо, тревожно и раздумчиво в этот неопределенный час суток.
– Я все про Бородулина думаю, про всю его жизнь. Всю жизнь на чужом горбу ехал, на пенсию вышел и опять наверху. Знаешь, с какой охотой начальство на пенсию уходит? То-то и оно. Сегодня большой человек, а завтра портфель забрали – и никому не нужен. А вот Бородулин не прогадал, он на пенсии еще больше власти прихватил. Диву даюсь – то ли нюх у него какой особый. Лодку с мотором сразу заимел, сети, невод, «буран» купил, а сам сроду ни рыбаком, ни охотником не был. А? Чуешь? К чему бы это?
Костерок потерял силы, пламя опало, и лицо старика в рассеивающихся потемках казалось размытым. Мезенин передернул плечами под стареньким, мятым пиджаком и снова замер. Степан ждал, когда доберется тот до главного, и это главное – шкурой чуял! – нужно ему, Степану Берестову. Может быть, даже нужнее, чем старику Мезенину.
– Для того купил, чтобы портфельщиков, какие еще не на пенсии, при силе, ублажать да обслуживать. Что там тебе база отдыха! Тут все есть. Помоложе был, дак еще бабенок притаскивал. Кто только у него не обитал, с району да с области. А про деревню и говорить нечего… Нюх у него на людей, прямо надо сказать, как у охотничьей собаки. Если мужик крепко зашибает, значит, в любое время и денег и водки у Бородулина достанет. Не пьет, хозяйством занимается – Бородулин кирпича, шифера подбросит. Не за так, конечно. Потребуется ему завтра бочка брусники – среди ночи принесут. Ягоду – нужным людям, а люди те разве что птичьего молока не достанут. Сетями да неводами Бородулин всю Малинную снабжает, ты отберешь, а он новые везет. Рыбу перекупает – и в город. Да, вот еще забыл. Парикмахер в районе есть, Ленечка, так они с ним первые друзья, тот ему нужных людей привозит. Контора целая, только без бумаг и без печатей. Про нюх я бородулинский говорил, вот он и унюхал, что слуги новым хозяевам нужны, унюхал и служит, сам хозяином стал. Получается, что у нас в Малинной не сельсовет, не леспромхоз главные, а Бородулин. Министр в комнатных тапочках. Я вот когда обдумал, спихал все вместе да чуток приподнялся, чтоб сверху глянуть – оторопел прямо. Как, скажи, конструкцию железну свинтили, из года в год складывали. И сложили, надо сказать, крепко сложили. Одному, Степан, тебе ее не раскурочить, пуп надорвешь.