Михаил Щукин – Грань (страница 17)

– Остынь, Пережогин, потолковать надо.

Тот упрямо мотнул головой, сжал кулаки, разжал и круто повернулся, отступив в сторону. Шнырь, оставшийся без прикрытия и увидевший, что ствол карабина направлен прямо на него, испуганно дернулся и задом попятился к избушке, уперся спиной в стену и опустился на корточки.

Пережогин стоял к Степану спиной и шарился в карманах, разыскивая курево. Нашел, закурил, ногой выковырнул из-под снега старую чурку, пристроил ее на попа, удобно сел и поднял голову. Спокойно заговорил, старательно и четко расставляя слова:

– Из-за говенной собаки, Берестов, ты себе хребет сломал. Мою спину, сколько живу, еще никто сзади не видел. Разумеешь? Не видел ник-то! Я тебя в порошок сотру! Вот так – фу! – и тебя нету!

Положив карабин на колени, Степан смотрел на говорившего Пережогина, на сигарету, исходившую сизым дымом в его крупных пальцах, смотрел на Шныря, прижавшегося к стене избушки и потерявшего дар речи, смотрел на пустую собачью конуру, на досках которой еще видны были рыжеватые волосины, смотрел на стоящие в отдалении островерхие, заснеженные сосны, смотрел и испытывал облегчение: жизнь теперь становилась понятней и проще.

– Больше чтоб ноги не было. Никакого суда не побоюсь – грохну…

Пережогин откинул назад голову и захохотал. Он хохотал искренне, захлебываясь собственным смехом, хлопал широкими ладонями по коленям, словно хотел пуститься вприсядку. Шнырь показал редкие зубы и тоже захихикал, мелко и дробно трясясь худым телом.

– Следующего раза… – сквозь смех выдавил Пережогин, – уже не будет… и тебя здесь тоже не будет…

– Ну, это мы еще посмотрим…

Степан вытянул начинающие мерзнуть ноги и стал шевелить пальцами, чтобы хоть как-то согреться. Пережогин заметил его движение, покачал головой и поднялся с чурки.

– Ладно, Берестов, ты нас пока тут карауль, а мы досыпать двинем. Пошли, Шнырь.

Они скрылись в избушке и крепко прихлопнули за собой дверь. Степан остался один. Так он просидел до тех пор, пока сверху не пробился низкий и плотный гул вертолета. Зависнув над самой поляной, раскачивая взбудораженным воздухом верхушки сосен, густо пылившие снегом, вертолет осторожно и мягко, как на цыпочки, присел на черные колеса. Пережогин и Шнырь торопливо грузили свой скарб. Вдруг Пережогин обернулся, что-то сказал Шнырю. Тот кивнул и побежал к избушке, которая стояла с настежь отхлобыстнутыми дверями. Выскочил оттуда с магнитофоном, забытым в спешке, виновато глянул на вертолет, суетливо дернул плечами и вдруг, огибая круг по поляне, подскочил к Степану, нагнулся и заглянул ему в лицо, так близко, что тот сморщился от гнилого запаха из его рта. Смотрел, словно навсегда прощался со Степаном и хотел его запомнить.

– Фрайер, ой, фрайер, нет, чо, тут заклинило, а?

Не дожидаясь ответа, побежал к вертолету и на бегу вздрагивал плечами, руками. Пережогин в сторону Степана даже не посмотрел, как будто того вовсе не существовало.

Вертолет поднялся и боком уплыл в сторону.

Прижимаясь лбом к холодному стеклу иллюминатора, Пережогин смотрел вниз на уплывающую избушку, на сизый, едва различимый дымок из ее трубы, вздрагивал, словно конь на морозе, и никак не мог осознать, что его выбросили из тайги. Случилось то, чего с ним никогда не случалось и не могло, считал он, случиться. Пережогин давно привык, что на любой земле, где он работал, ему все подчинено. Подчинено для того, чтобы он делал дело. И он его делал, выкладывая себя без остатка. Он знал упоение работой и жил им. Всего несколько дней назад стоял на вышке, сколоченной на скорую руку, и, не укрываясь от режущего ветра, бьющего по глазам, цепко оглядывал свое «хозяйство».

Толстая железная труба, туго спеленутая изоляцией, сверху обложенная еще досками, крепко закрученными проволокой, смирно и неподвижно лежала на левом берегу реки, похожая издали на огромную, прямо вытянутую гусеницу. Вдоль нее выстроились цыплячьего цвета трубоукладчики. Рассекая реку поперек, слегка парила ровная, широкая прорубь, и тянулись, провисая в воду, толстые, черные тросы, зацепленные другими концами за лебедку, установленную на берегу правом.

Широко расставив ноги, прижав ко рту красный мегафон, Пережогин еще раз глянул с вышки и, напрягаясь, возбужденно слыша, как его голос, прорезаясь сквозь подвывания ветра и гул моторов, катится над округой, закричал:

– Внимание! Всем приготовиться! Еще раз повторяю – по взмаху флажка! Начинаем!

Все, что было внизу, зависело сейчас от него, Пережогина, от его приказа. И он ощутил привычную радость, без которой уже не мог жить, радость властвования людьми, техникой, землей – все это подчинялось только ему одному, стоящему на вышке с флажком в руках. Передал указание по рации на правый берег и выпрямился. Скинул с головы лохматую шапку, рукавом полушубка судорожно вытер лоб. Ветер трепал и раскидывал черную бороду. Темные фигурки людей замерли, трубоукладчики дружно плюнули дымками и стали прибавлять обороты. Пережогин медленно поднял красный флажок, задержал его, чтобы все увидели, и резко, словно рубил невидимого противника саблей, кинул его вниз. Пошли!

Трубоукладчики взревели, перегнулись на правый бок от непосильной тяжести, оторвали трубу от земли и медленно поползли вперед, подвигая ее ближе к реке. Вздыбился гудящий вал. Широкие, блестящие гусеницы тяжело перекатывались, сдирали снег и перемешивали его с желтым песком. Тросы, протянутые на другой берег к лебедке, натягивались до дрожи, казалось, что они вот-вот зазвенят. Оголовок трубы вполз в воду, скрылся под ней, и передний трубоукладчик, дойдя до кромки берега, отцепился от нее и отвалил в сторону. Тросы натянулись сильнее. Труба все дальше уходила под воду и уже там, под водой, скребла брюхом заранее вырытую в речном дне траншею.

Пронзительный, лопающийся звук просек гул моторов. Один трос лопнул, его концы вскинулись вверх и вбок. Люди, что суетились по краям проруби и на правом берегу, попадали, словно их подшибло. Белый снег испятнали темные бугорки. Если оторванный трос зацепит человека, он легко раскроит его на две половинки. Но концы троса упали в безлюдном месте. Никого не задело. Теперь надо спускать в прорубь водолазов, менять трос и начинать все сначала. Пережогин рубанул рукой воздух и заорал по рации, подавая команду на лебедку: дава-ай-й! Он орал так, словно хотел подтолкнуть трубу криком. Труба двигалась. И вот, расталкивая воду, сгребая снег с песком, выползла на пологий, заранее срытый берег и замерла.

Пережогин со всего маху двинул кулачищем по стойке вышки так, что она дрогнула, и, покачиваясь, стал спускаться вниз. Люди, все это время толпившиеся позади него, двинулись следом, кто-то нахлобучил ему на растрепанную голову шапку, но он тут же ее сорвал и подкинул вверх.

Собственная всесильность захлестывала его через край, но хотелось еще и еще – больше, по-за глаза! И он знал, как добывать это большее. Теперь ему нужен был запах пороха, крови и тупая отдача приклада в плечо. Здесь он мог только властвовать, а там, в тайге, он мог расчеркивать и разделять жизнь от смерти. Пережогин об этом никогда всерьез не задумывался – надо или не надо, так или не так – он просто хотел. И все. Он привык чего-то хотеть за свою работу, которую всегда делал в срок. Сделал – получай наградные.

А в этот раз наградные уплыли. Из-за кого? Из-за бывшего работяги, которого Пережогин и всерьез-то раньше не принимал. Ну, подожди, парень, подожди немного, ты еще пожалеешь о своей дури. Пережогин вспомнил направленный в него ствол карабина, вспомнил, как повернулся к Берестову спиной, и выдохнул, не разжимая зубы:

– З-з-задавлю…

Шнырь испуганно глянул на него.

Глава четвертая

1

Вечером, возвращаясь из леспромхоза, где наконец-то твердо договорился с директором, что ему продадут леса и теса на дом, Степан, замороченный и уставший от выпрашиваний хуже всякой работы, завернул на огонек к Александру. Жил тот в махоньком, в одну комнатку, домике на задах школьного сада. Домик был старательно обихожен, начиная от крыши, покрытой новеньким шифером, и кончая крылечком под резным навесом, окрашенным в голубую краску; стены домика были обшиты в елочку, свежей, не потемневшей еще дощечкой. Всю усадьбу окружал ровный штакетник, в садике на круглых клумбах, обложенных беленым кирпичом, уже проклюнулись крепкие ростки георгинов.

В домике, в переднем углу, накрытые вышитым полотенцем, висели две иконы в темных окладах, под каждой из них стояла тонкая, желтая свечка. Свечи уже наполовину оплыли, и, хотя сейчас не горели, все равно в комнатке сохранялся сладковатый, устоявшийся запах воска. Чистота здесь была, как в доброй больнице, ни соринки, ни пылинки, и сам хозяин сидел за столом, несмотря на поздний час, в старенькой, но чистой и выглаженной рубахе, гладко причесанный, как на праздник. Читал толстую книгу, раскрытую перед ним, и прихода гостя не заметил, а когда тот громко поздоровался, вздрогнул. Оглаживая бороду, поднялся из-за стола и протянул руку с двумя недостающими пальцами.

– Проходи, Степа. Зачитался я…

– Умный-умный будешь, – засмеялся Степан и подвинул табуретку к столу. – Слышь, угости чайком, умотался за день. Лес-то я выколотил, на следующей неделе привезут. Строиться буду. Поможешь при случае?