Михаил Савеличев – Красный космос (страница 21)

Женщина уткнулась в колени, плечи вздрагивали.

– Я же говорила… я же говорила… всегда ты так… всегда… – резко выпрямилась, обернулась, и беглец почувствовал раздирающую боль в щеках от ее ногтей.

Но тут впереди из темноты возник свет, толстяк резко повернул руль, женщину откинуло, беглец непроизвольно сдавил шею девчонки, она пискнула, раздался скрип тормозов, глухой удар.

– Мы сейчас все успокоимся, – неожиданно спокойно сказал бюргер. – Мы здесь выйдем и оставим вам машину. Вы уедете, а мы останемся. Клянусь вам жизнью Эммы, мы никому ничего не скажем. Скажем, что вышли покушать в кафе, а кто-то угнал нашу машину.

Женщина нервно рылась в сумочке.

– Вот, вот, – трясущейся рукой протянула аккуратно сложенную пачку денег, – возьмите. Тут много… только… только отпустите нас… Эмма, с тобой все хорошо? Не плачь, детка, папа с мамой все уладят. Дядя пошутил. Он сейчас возьмет деньги и уедет. А мы пойдем в кафе. Хочешь блинчики? Мороженое?

Темнота в глазах рассеялась, зрение вернулось. Бюргеры и не заметили, что эти мгновения он был слеп, как котенок. Могли его оглушить чем-нибудь… или глаза выцарапать.

Он плотнее прижал к себе хныкающую девчонку.

Нет, не могли.

Раса господ, называется. Ничего не хотим знать, ничего не хотим видеть.

– Это кафе? – он посмотрел на приземистое здание с покатой крышей, выложенной черепицей. Призывно светились окна. – Не мешает нам всем подкрепиться. Блинчиками, мороженым, а лучше – куском мяса. И яичницей, – рот наполнился слюной. – Эй, толстяк, у тебя плащ есть робу мне прикрыть? И если кто пикнет – доброй девочке Эмме мороженое не понадобится.

Колокольчик оповестил об их прибытии. Впереди шли бюргеры. Он кутался в плащ до пят и такого объема, что влезло бы еще пяток доходяг, и вел за руку девочку. Внутри кафе – скучающий за стойкой кельнер и дремлющая за той же стойкой официантка.

Увидев входящих, кельнер постучал по стойке кулаком, официантка подняла помятое лицо, сдунула упавшую на щеку прядь волос. Кельнер так же молча указал на посетителей.

– Сюда, сюда, пожалуйста, здесь будет удобно, – словно угадав мысли беглеца, официантка принялась протирать столик в самом темном углу.

– Спасибо, – сказал он. Бюргер пробормотал нечто нечленораздельное, а женщина зажимала рот платком, словно пытаясь не выпустить из себя смертельный для дочери крик. – Вы очень любезны. И ваше кафе очень милое. Наверное, вы располагаете большим выбором вкуснейших блюд. У нас зверский аппетит, даже вот у Эммы, – он слегка вытолкнул девочку вперед, перехватил за шейку и потряс словно куколку, отчего ее головенка согласно мотнулась вперед и назад.

Толстяк с женой устроились на одной стороне стола, он с Эммой напротив. Официантка, назвавшись Лени, изготовила блокнот.

– Несите, черт возьми, все что есть. Будем пировать! – его не волновали идущие по следу фрицы. Его не заботило, что Лени могла заметить под плащом полосатую робу заключенного, да и сам его вид – лучшее доказательство длительного пребывания там, где труд освобождает, правда, исключительно от жизни.

Жрать! – требовала каждая клеточка изголодавшегося тела.

Жрать!

Официантка ушла, а кельнер погрузился в дрему, подперев толстую щеку рукой и приспустив на глаза могучие мохнатые брови. За все время, что они здесь, он не произнес ни слова.

Настроение улучшилось. Он ослабил хватку на шее Эммы. Рванись она посильнее, он бы ее не удержал. А если бы она еще и побежала, так резво, как умеют бегать до смерти напуганные дети, он бы ее не догнал. Но всю троицу сковывала более крепкая цепь, чем цепь из лучшей стали. Их сковывал страх.

Лени вернулась с подносом:

– Кто что будет? – но бюргер опять невнятно забормотал, женщина вцепилась зубами в платок. Лени пожала плечами и расставила тарелки, как ей показалось правильным. Перед ребенком появилось мороженое. И отошла.

Он тут же схватил тарелки, сдвинул их все к себе, даже мороженое переставил подальше от Эммы. Вдруг решит лизнуть?

Пододвинул ближе отбивную, взял вилку, нож, неуверенно повертел ими, отложил, наклонился к тарелке и разинул рот. Как раз достаточно, чтобы из горла хлынула черная жижа, заливая мясо словно соус.

Бюргер икнул.

Женщина взвыла сквозь стиснутый в зубах платок. Ее колотила дрожь.

Девочка зажимала обеими ладошками рот.

Черная жижа растекалась по тарелке, мясо пузырилось, разваливалось на куски и бесследно в ней растворялось.

Его самого произошедшее нисколько не испугало. Он вытянул губы и с хлюпаньем всосал жижу в себя. Тарелка опустела, но он для верности еще пару раз прошелся по ней языком. В желудке – блаженное тепло.

Он принялся за сосиски с кислой капустой.

И потерял остатки бдительности.

Он не видит, как Лени вытаскивает из кармашка пластинку жевательной резинки, жует ее, наклоняется за стойку с невозмутимо дремлющим кельнером и деловито вытаскивает оттуда биту. Делает пару прикидочных взмахов, будто примеряясь к ее тяжести, выковыривает изо рта резинку, лепит на верхушку биты и чмокает увесистое орудие в отполированный бок. Подходит к столику, размахивается, слегка отставив ногу, и со всего маха бьет беглеца по затылку.

От удара затылок вминается, будто упругая губка. Изо рта, глаз, ушей и даже пор кожи брызжет давешняя черная жижа, и беглец обрушивается башкой на стаканчик с мороженым.

Семейство сидит окаменев. Черные брызги усеивают лица и одежду бюргера и его жены.

– Отвратительно, да? – Лени кивает на тарелки. – У них нет пищевого тракта, как у людей. Поэтому и питаются точь-в-точь как мухи – внешнее пищеварение. Класс, да?

Первым приходит в себя добропорядочный бюргер. Он шевелится, вялой рукой что-то ищет по столу, пока не натыкается на салфетку. Подносит к лицу, промокает. Намертво вбитый в бюргера рефлекс: испачкался – почистись.

– Эмма, – безжизненно, одними губами говорит женщина. Ее глаза съехали куда-то вбок. – Эмма, ты в порядке, Эмма?

Ребенок кивает, не понимая, что мать ее не видит.

– Как там у тебя дела, Лени? – раздается доселе незнакомый голос. Хриплый, бурлящий. Кельнер соизволил открыть глаза и вмешаться в происходящее.

– Все отлично, Отто, – бодро отвечает официантка, опираясь на рукоятку биты как рыцарь на рукоять меча. – Клиент нейтрализован. Так и можешь доложить.

– Сама доложишь, – булькает кельнер, нагибается за стойку и принимается там возиться, судя по звону и бряканью что-то выискивая в залежах посуды.

– Боже, боже, – женщина на глазах оживает. – Какой ужас, какой ужас… мы вам так благодарны… так благодарны… – она перегибается через стол, хватает Эмму за плечики, ощупывает девочку. – С тобой все в порядке, милая? Все в порядке?

– Действительно… – сипит бюргер. – Так благодарны… попали как куры в ощип, – он даже хихикает через силу. – С этой войной во Вьетнаме все с ума посходили. Одни повестки жгут, другие – флаги. Третьи вот такими возвращаются, – он кивнул на лежащего мордой в стол беглеца.

– Ты думаешь, он из Вьетнама вернулся, дорогой? – женщина косится на поверженного мучителя. – Действительно, он, наверное, оттуда… может, и в плену там был, у этих ужасных коммунистов…

– Наверняка, – гораздо более авторитетно заявляет толстяк. – Его в лечебнице потому держали, лечили, откармливали, а он взял, как есть в пижаме, и сбежал. Я ведь потому и решил его подвезти, что сразу все понял, дорогая. Только тебе не мог сказать, успокоить. Думал он смирный, довезем до больницы, сдадим на руки врачам.

– Извините, что прерываю вашу угадайку, – вмешивается Лени. Она достает из кармашка передника очередную пластинку резинки, жует ее, подносит ладонь ко рту и дышит, будто удостоверяясь в мятной свежести дыхания. – Вы же видели, как он питается. Думаете, его такому во Вьетнаме научили?

Пока бюргер переглядывается с женой, которая все еще тянет через стол к себе Эмму, будто собираясь перетащить ее по столешнице, Лени зажимает биту под мышкой, лепит очередную изжеванную резинку и готовится приложиться к орудию очередным же лобызанием.

– Скоро ты там?! – кричит она Отто, одновременно жестом показывая встающим было супругам оставаться на месте. – Черное масло на них попало! Действуем по-моему или по-твоему?

– Какое… какое масло? – бюргер смотрит на Лени. – Что еще за масло?

– Мы пойдем, – вскакивает женщина, – мы пойдем отсюда, нам далеко ехать. Поднимайся Эмма, поднимайся, пора…

– Ну-у, – задумчиво говорит Лени, поудобнее ухватывая биту. – Пока ты копаешься…

Семейство идет к выходу. Девочка распята между отцом и матерью, будто каждый пытается подтащить ее ближе к себе. Они даже не смотрят вперед, а не отрывают взгляда от Лени, которая приближается к ним странным образом – бочком-бочком, да еще и приставным шагом. Бита отведена для удара.

– Будем действовать по-моему, – бурчит кельнер, возникая как черт из табакерки, перегораживая путь к отступлению. Дробовик в его руках дергается, оглушительно изрыгает огонь. Выстрелы смахивают добропорядочного бюргера и его супругу на пол, как кегли. Девочка остается стоять с протянутыми в стороны руками.

– Вот так оно и бывает, детка, – кельнер походя треплет ее по головке, подходит к трупам. Перезаряжает дробовик.

– Ага, – говорит Лени, – ты и в меня попал, идиот! Предупреждать надо! – Она с сожалением рассматривает развороченный бок, обрывки форменного платья и фартука. – Теперь шить придется…