«Забывчивость природой нам дана…»
Забывчивость природой нам дана,
Она начало каждого сомненья.
Незримый вирус – и в тюрьме страна,
И платит нами мир за прегрешенья.
Не зная будто, в чём он уличён,
Цепями покаяния обвитый,
Не может думать больше ни о чём,
Что сами жизнь сдвинули с орбиты.
Ещё клубится над рекой туман,
Но всё не обозначена граница,
Когда тот мир, что был для жизни дан,
От нас сумеет вовсе оградиться…
«К прошедшему не стоит ревновать…»
К прошедшему не стоит ревновать,
Что горевать о том, чему не сбыться!..
Уже не растревожат нас опять
Годами отгороженные лица.
Влюблённость позабытая, как сон,
Оборванное близости начало,
Пожатье рук, улыбка и поклон,
Их сколько было и давно не стало.
Смущение от обнажённых плеч,
Невольные прикосновенья танца,
Той нежности ушедшей не сберечь,
Той памяти размытой не касаться…
Так взрослому не возродить уже
Его другим знакомый детский лепет,
Оставленный на дальнем рубеже,
В перешагнувшем в отрочество лете.
«Июнь. Опавшая листва…»
Июнь. Опавшая листва
Наш календарь опережает,
С полупустыми этажами
Спит карантинная Москва.
Но гением освящены,
Хоть жизнь людская скоротечна,
Те «в Болдине, в карантинé» навечно
Остались пушкинские дни.
А мы? Какою мы строкой
Сумеем эти дни наполнить,
Чтобы через века напомнить
Их пустоту и непокой?!
«Собрать бы мне улыбки всех людей…»
Собрать бы мне улыбки всех людей,
Кого любил и радость им доставил,
Тогда была б строка враньём без правил,
Одна на долгий путь судьбы моей.
Собрать бы вместе слёзы всех людей,
Кого любил и их страдать заставил,
Какой в меня тогда вселялся дьявол,
Я захлебнулся б ими сам скорей.
Но как же Бог разумно мир возвёл:
Гряда вершин, а рядом с ней долина,
Сложить их вместе – будет половина
Соседствующих радостей и зол.
Не вмешивайся только в календарь —
Судьба сама всему отыщет место,
Но удержаться как, хоть всё известно?!
Считать, что жизнь – нечитанный букварь.
«Навсегда испарюсь, как туман…»
Навсегда испарюсь, как туман
Над бессменно бурлящим потоком,
Дар высокой поэзии дан
В откровеньях поэтам – пророкам. 
