Михаил Пыляев – Старый Петербург (страница 6)
Вот как описывает свое дежурство в первую ночь после смерти императрицы фрейлина Е. В. Новосильцова: «Мы вошли в опочивальню покойной государыни. Она лежала в спальном платье на кровати; при ней тут находились доктор и священник, который читал Евангелие. Рука ее была протянута, я подошла, поцеловала, и как я ни была молода, но мне все пришло в голову, что вчера за какое счастье считали целовать эту руку сколько людей. В комнате было очень холодно; я, закутавшись, села в угол, поодаль, подруга моя скоро заснула, доктор вышел зачем-то, а священник подошел ко мне и сказал: “Сударыня, мне очень дурно, я выйду и пришлю другого”. Я ему предложила одеколону и хотела подать воды, но он мне опять сказал: “Нет, этого мне недостаточно, я чувствую, что упаду и только вам наделаю хлопот”. – “Ну, делайте как знаете”, – отвечала я ему, и он вышел.
Тут я осталась совершенно одна с телом императрицы в горнице полутемной, но я не боялась. Взглянув кругом себя, я увидела вдали какую-то картину, которая мне показалась замечательна; я подошла, чтоб ее рассмотреть поближе, оперлась на что-то, перед ней лежащее, – я и не могла сделать иначе. И вдруг из этой массы выскочила голова и закричала: “Что надобно?” Тут я увидала, что это был камергер N. N., который от холода завернулся в свою шубу. Я его успокоила и просила извинения, что потревожила его. Он опять завернулся в шубу, а я возвратилась на свое место и стала глядеть на императрицу, лежащую с покрытым лицом. Вдруг я увидела, что покрывало на груди ее стало подниматься как бы дыханием; это показалось мне страшным. Я глядела еще пристальнее, и движение стало еще заметнее. Я пошла прямо к постели, чтоб удостовериться в том, что мне виделось. Пока я стояла над нею, не зная, что мне делать и как в этом случае поступить, взошел доктор и спросил, что я делаю и зачем стою… Я ему показала вздымающуюся грудь покойницы и сказала тихо: “Ах, посмотрите; может быть, она жива, какая радость!” Он мне на это сказал: “Это – движение последней влаги!..”»
По рассказам современников, на улицах Петербурга происходили весьма трогательные сцены, точно каждый терял нежно любимую мать. Люди всех сословий пешком, в санях и в каретах, встречая своих знакомых, со слезами на глазах, выражали сокрушение о случившемся. Площадь перед дворцом была полна народом; в течение ночи выпал глубокий снег, к утру настала оттепель и заморосил дождь; войска шли ко дворцу в лучших нарядах и шляпах с дорогим плюмажем, увязая в глубоком снегу. На Литейной, на Марсовом поле и на других улицах, перед казармами, стояли аналои со священниками, перед которыми войска и приносили присягу. Утром 8 ноября, в 9 часов, столичная полиция уже успела обнародовать новые правила насчет формы одежды и езды в экипажах. Ряд строгих полицейских приказов предписывал носить пудру, косичку или гарбейтель, и запрещались: круглые шляпы, высокие сапоги, также завязки на башмаках или «culottes»[11]; волосы следовало зачесывать назад, а не на лоб; экипажам и пешеходам вменялось при встрече с императорскою фамилиею останавливаться…
В Благовещенской церкви погребен величайший из полководцев, Суворов; над его могилой вделана в стене бронзовая доска, украшенная военными атрибутами, с простою надписью: «Здесь лежит Суворов». По преданию, эпитафию эту сочинил сам Суворов; по другим рассказам, ее сказал Державин. Существует такой рассказ. Перед смертию Суворов пожелал видеть маститого поэта. В разговоре с Державиным он, смеясь, спросил его: «Ну, какую же ты мне напишешь эпитафию?» – «По-моему, – отвечал поэт, – слов много не нужно: тут лежит Суворов!» – «Помилуй Бог, как хорошо», – в восторге сказал Суворов{34}. Фельдмаршал скончался в доме своего родственника, графа Д. И. Хвостова, на Никольской набережной, близ Никольского моста. Похороны его происходили в Николин день. Во время выноса из квартиры гроб Суворова никак не мог пройти в узкие двери старинной лестницы, долго бились с этим и наконец гроб спустили с балкона. Император Павел, верхом на коне, нетерпеливо ожидал появления тела фельдмаршала, но, так и не дождавшись, уехал и уже потом встретил останки Суворова на углу Малой Садовой и Невского. Этот рассказ нам передавал генерал А. М. Леман, который слышал его от управляющего домом гр. Хвостова{35}. Существует еще другой рассказ, что будто уже в церкви при погребении фельдмаршала катафалк в двери не проходил, и не знали, как этому помочь. Но вдруг из числа несших гроб воинов кто-то скомандовал: «Вперед, ребята! Суворов везде проходил!» – и действительно, катафалк прошел в двери.
Царских особ и первых сановников возили на кладбище на дрогах с факельщиками; средний и простой класс, по обыкновению, носили на руках. Над покойниками ставились памятники, по большей части путиловские плиты, а иногда чугунные с простыми надписями. По кончине царевен накладывали траур на шесть недель, и все, не исключая царя, исполняли его строго и нашивали флер и креп на шляпах, шпагах и рукавах.
Из числа великолепных памятников над могилами великих людей славного века Екатерины, которые покоятся в темном помещении Благовещенской церкви, называемом «палаткой», достойны внимания художественные изваяния из бронзы и мрамора над могилами графа Н. И. Панина, князя Безбородко, Л. А. Нарышкина; на могиле последнего памятник с надписью: «От племени их Петр Великий родился»; затем бюст князя А. А. Вяземского со следующими строками: «28 лет, до изнеможения сил, отправлял он генерал-прокурорскую должность с твердостью и правотою и скончался защитником угнетенных и другом несчастных». Мраморная пирамида – Ив. Ив. Бецкого, на которой видна медаль, поднесенная ему Сенатом в 1772 году. Кроме того, здесь покоится основатель Московского университета Ив. Ив. Шувалов, граф Ягужинский, и видна вделанная в стене скромная мраморная доска архиепископа Иннокентия, с двустишием Державина:
Над останками великих княжон Марии и Елисаветы, дочерей императора Александра I, виднеются два ангела, вылитые из серебра. Они представлены парящими над урнами, с венцом и трубою в руках.
Церковь Св. Лазаря, по преданию, устроена Петром I над прахом любимой сестры Натальи Алексеевны, тело которой впоследствии перенесено в Благовещенскую церковь. Храм этот освящен в 1717 году, затем к нему несколько раз делались пристройки усердием почивающих здесь Ив. Перф. Елагина (бывшего при Екатерине директором театра), графов Шереметевых и князей Белосельских. В этой церкви, как мы уже прежде говорили, погребен сподвижник Петра граф Б. П. Шереметев. Шереметев погребен 10 апреля 1719 года. В 1718 году, накануне Рождества, в склепе этой церкви был похоронен в присутствии царя с большою пышностию его лейб-медик Арескин. Затем здесь лежат: статс-секретарь Теплов, граф А. П. Шувалов, Мелиссино, адмирал Шишков и А. П. Ганнибал, дед поэта Пушкина. На могиле Ганнибала следующая стихотворная эпитафия:
На могиле князя Белосельского виднеется эпитафия поэта Ив[ана] Ивановича] Дмитриева:
У самой церкви, при входе, стоит памятник адмирала Чичагова со следующим стихотворением Екатерины II:
В начале нынешнего столетия и в конце прошлого на Лазаревском кладбище происходили два погребения, выходившие из ряда обыкновенных. Первые похороны отличались необыкновенной скромностью. Хоронили в простом гробе известного своей благотворительностью графа Н. П. Шереметева. По воле усопшего, все деньги, которые должны бы пойти на богатое погребение, приличное его званию и большому богатству, были розданы бедным. Такая воля завещателя в день похорон привлекла на кладбище толпу бедняков в несколько тысяч человек. Другие похороны, происходившие в конце царствования Екатерины II, собрали тоже немалое число любопытных: хоронили валахского и молдавского князя Гику. Церемониал погребения был следующий: впереди шествия ехали трубачи, затем шло до сотни факельщиков, за ними несли богатый порожний гроб, за последним шли слуги, держа в руках серебряные большие блюда с разварным сарачинским пшеном[12] и изюмом, на другом блюде лежали сушеные плоды, а на третьем – большой позолоченный каравай; затем следовали в богатых молдавских костюмах молдавские бояре с длинными золочеными свечами в руках, после них шло с пением духовенство, с греческим архиепископом во главе. Затем уже несли тело умершего князя, сидящее в собольей шубе и шапке в креслах, обитых золотою парчою. Тело было отпето сперва на паперти, потом внесено в церковь, и там снята с него шуба, одет саван, и затем умерший был положен в гроб.
На Святой неделе, сто двадцать лет тому назад, был похоронен на кладбище Невского монастыря первый русский ученый и славный писатель Ломоносов. На погребении его присутствовали два архиепископа вместе с высшим духовенством и множество знатных вельмож. В числе провожавших его был и всегдашний его антагонист Сумароков. Существует рассказ, что Сумароков, указав на покойника, сказал академику Штелину: «Угомонился дурак и не может более шуметь!» Штелин отвечал ему: «Не советовал бы я вам сказать это ему при жизни». Но не один Сумароков при жизни враждовал с Ломоносовым. Известно, как ревниво тормозили ему путь в деле расширения русского просвещения его товарищи по Академии – немцы Шумахер, Тауберт, Миллер.