Михаил Прокопов – Предатель (страница 1)
Михаил Прокопов
Предатель
Погожим апрельским вечером, когда солнце лениво сползало за макушки высоток, у выхода из метро наметилось привычное столпотворение. Такси, маршрутки, неповоротливые троллейбусы и автобусы, развозившие пассажиров после окончания рабочего дня, сгрудились в кучу. Среди суетливой толпы, ринувшейся на приступ очередного автобуса, брел парень в тонкой кожанке, которого обгоняли со всех сторон. Подойдя к дверям, он взялся было за поручень и замер. Сзади напирали, ворча и толкая. Он, словно очнувшись, отпрянул назад и медленно двинулся прочь. Дом на Широкой был совсем рядом – одна коротенькая остановка. Пешком всего ничего.
Молодой человек шел, заложив руки в карманы потертых джинсов. Шел не спеша, но в его неспешности не было легкости, которая отличает человека, гуляющего в свое удовольствие. Скорее это походило на подспудное желание растянуть время.
Справа показался магазин. Из разъехавшихся дверей вышла старушка в берете и медленно поковыляла к своей таксе, привязанной неподалеку. Та, виляя хвостом, кинулась навстречу, едва заприметив хозяйку. Парень на мгновение остановил на них взгляд и свернул ко входу.
Оглядывая продуктовые полки, он прикидывал, что купить в этот раз. Молодой человек не был у деда больше полугода, даже не приехал на день рождения в феврале. И если раньше он об этом не задумывался, то сейчас проснувшееся чувство стыда накатило неприятной волной. Первым порывом было накупить что-то приличное, чем дед себя никогда не баловал, но парень одернул себя. Сколько бы он ни принес, продукты будут лежать нетронутыми, пока внук не приедет и не разделит со стариком трапезу.
С другой стороны, заявляться в гости с пустыми руками было некрасиво. К тому же намечался серьезный разговор. В итоге молодой человек решил взять то, что составляло привычное меню деда: макароны, сосиски да пару булочек с изюмом, от которых тот никогда не отказывался.
Выйдя из магазина, парень зашагал к знакомой «башне», возвышавшейся над растрепанными кронами лип. Этот дом был построен еще в конце шестидесятых и расположился рядом с двенадцатиэтажными близнецами, образующими стройную шеренгу, уходящую на запад.
А вот и крохотный дворик с привычным скоплением машин. До девятого мая оставалось каких-то пару недель, и автомобили уже «украшали» привычные надписи «Спасибо деду за победу!», которые не вызывали ничего, кроме отторжения. И не потому, что выражать благодарность ветеранам - это плохо. Вопросы были только к ее форме. «Профанация и дешевая показушность», – считал молодой человек, – «Не более того».
У подъезда парень подметил, что в доме за время его отсутствия успели сделать ремонт. Ветхая отделка сменилась фисташковыми фасадными панелями, но от этого «башня» не стала выглядеть лучше. Теперь она казалась лицемерной и бутафорской. Он позвонил в домофон. В долгом ожидании, пока дед снимет трубку, его всякий раз посещали дурацкие мысли, становящиеся все четче с каждым воркующим пиликанием.
Первое, о чем подумал молодой человек, что дед не откроет, что звонки так и будут раздаваться до тех пор, пока совсем не прекратятся; что дед умер, причем не сейчас, а много дней назад, но об этом до сих пор никому не известно. Каждый раз перед глазами мелькал калейдоскоп сменяющихся картинок: звонок в полицию, неловкое объяснение, томительное ожидание, вскрытая дверь, затхлый запах мертвеца, смешавшийся со спертым воздухом, а на полу – тело старика, застывшее в нелепой позе, в которой заключено незавершенное движение вперед, как неудавшаяся попытка зацепиться за жизнь.
Вторая мысль, уже не страшная, что дед возьмет трубку и просипит привычное: «Слушаю». А это значит, что нужно в который раз подниматься наверх и разыгрывать до боли надоевший спектакль. Внук будет дежурно предлагать помощь, зная, что получит категорический отказ, затем придется отпираться от настойчивых предложений перекусить и сетовать на то, что дед по-прежнему ходит в рванье. После – проверить счета, почистить туалет, стереть пыль с...
– Слушаю, – раздался глухой голос, искаженный динамиком.
– Это Ян.
– Кто это «я»? – переспросил дед.
– Ян, – отчетливее повторил парень. – Внук твой. Открывай.
Из динамика донеслось шуршание трубки: дверь так и не открылась. Дед, как обычно, плохо нажал на кнопку. Своими окостеневшими пальцами он едва справлялся даже с телевизионным пультом. Молодой человек снова позвонил, но дверь внезапно открылась, и на улицу выпорхнула пара симпатичных девушек с развевающимися волосами. Они шумно пронеслись мимо с заливистым смехом. Скупо улыбнувшись, парень проводил их недоуменным взглядом. Ему казалось, что принарядившиеся девушки несовместимы с этим домом, что отсюда могут выходить только старики и старухи, ворчливые толстые тетки и спившиеся небритые мужики.
Как ни маскировала новая отделка убожество дома, внутри было так же удручающе, как и прежде. Дом напоминал густо напомаженную старуху, желающую выглядеть как в молодости и боящуюся даже улыбнуться, чтобы не показать сгнившие зубы. В подъезде царил стойкий запах сырости и плесени, намертво въевшийся в разбитую плитку пола, облупленную побелку потолка и выгоревшую краску стен.
Парень старался дышать через раз, дожидаясь скрипучего лифта, который тоже изменился. Со стен исчезли похабные надписи, а новая лампочка горела уверенно и ярко, показывая всем своим видом, насколько она жизнеспособней той, старой, что вечно била по глазам агонизирующим стробоскопом. Белый холодный свет освещал лицо Яна, смотревшего на себя в зеркало. К ровному гудению примешивался знакомый скрежет старых механизмов, которые никто не собирался менять даже спустя десятилетия. Всякий раз, входя в кабину, Ян с тревогой думал о том, что однажды застрянет и непременно надолго.
Десятый этаж.
Рука потянулась было к одному из замызганных звонков, но вместо этого парень выудил сигареты. Он курил, задумчиво глядя на медленно тающие клубы дыма и стряхивая пепел прямо под ноги. Вдруг тамбурная дверь распахнулась и к лифту вышла пожилая соседка, жившая напротив деда. Не сразу признав Яна, она невольно отпрянула. Сделав пару шагов назад, чтобы пропустить женщину к лифту, парень неохотно поздоровался и оперся о стену, пуская дым в потолок.
– Явился, не запылился. Ни стыда ни совести. Хотя бы раз в месяц к деду приезжали! – запыхтела соседка, мотая головой. – Еще и накурил тут.
Она корила не только Яна, но и всю его семью. Женщина вызвала лифт, и тот, поднимаясь, услужливо загудел. Молодой человек демонстративно затушил сигарету о стену, ничего не ответив. После недолгой паузы, стоя лицом к двери, соседка продолжила:
– Почему вы к нему не приезжаете? Почему не помогаете? Он с каждым годом все хуже, а вы совсем о старике заботиться перестали. Заслуженного ветерана бросили, как собаку, на произвол судьбы. Я на прошлой неделе у него убиралась. Беспорядок такой...
Рядом послышался звук падающего мусора, точно подземный монстр пронесся по мусоропроводу, снося все на своем пути. Звякнуло разбитое стекло.
– Вы обои у него видели? Все отклеились, скоро на голову ему свалятся. А тараканов сколько! А он их даже...
Двери лифта разъехались. Соседка, не договорив, скрылась в кабине. Ян отшвырнул бычок и только теперь сообразил, что напрасно не воспользовался моментом, чтобы попасть в общий коридор. Ну что ж, придется снова звонить деду. Впрочем, раз тот откликнулся на звонок в домофон, то и сейчас непременно встретит.
Парень замешкался, вспоминая, какой из неподписанных звонков дедов. В итоге нажал наугад на тот, что был с более потрескавшейся краской, и, как ни странно, угадал. Послышались сухие шарканья по пыльному линолеуму. Секундная тишина. Шелест ощупывающих дверь пальцев и резкий щелчок замка, отозвавшийся эхом.
– Привет! – улыбнулся Ян.
– Привет, – медленно протянул дед. Он всегда произносил это слово по-особому. В его голосе отсутствовал даже намек на какие-либо эмоции. Когда дед здоровался, Ян не понимал, рад тот его видеть или нет, злится ли за долгое отсутствие или ему безразлично. Иногда парню казалось, что дед попросту забыл, кто он, будто Ян – в лучшем случае давний знакомый, смутно отпечатавшийся в памяти.
– Как себя чувствуешь?
– Как вчера.
Старик отвечал так всегда, и у Яна не было причин ему не верить. Один день вряд ли отличался от другого, и если для кого-то это могло показаться нескончаемой пыткой, то деду так было лучше всего.
– Вижу, бороду отрастил. А что, тебе идет. Здоровье как?
– Что?
– Говорю, здоровье как? – уже громче спросил внук, заранее зная, что услышит в ответ. Он стоял в дверях, ожидая, пока старик доковыляет обратно. Из квартиры привычно несло гремучей смесью из запахов подпортившейся еды, плохо промытой половой тряпки и ветхой мебели.
– Нормально, – отозвался тот, будто с ним не могло ничего произойти по определению, будто он собирался жить вечно. Парень знал, что дед не станет углубляться в эту тему. Понятно, что со временем тот потихоньку сдавал. Зрение с каждым годом ухудшалось. В последнее время он перестал различать лица, видел лишь силуэты и перепады света, тело усыхало, и даже феноменальный совиный слух терял былую остроту. Вместе с тем Ян не припоминал, чтобы дед хоть раз жаловался на здоровье, чтобы болел сезонной простудой или мучился давлением. Да что там говорить, в его доме не было даже аптечки. Он никогда не ходил в поликлинику, не доверяя врачам, но, если те наведывались, был необычайно любезен, слушал все указания и никогда не говорил лишнего, что могло бы указать на его проявляющуюся деменцию.