Михаил Пришвин – Пульс Хибин. Сборник (страница 53)
— Я семнадцать лет здесь отработала, муж — восемь, детей у нас трое, а комнат всего две — четырнадцать метров и десять... Работаю в кинотеатре, а кинотеатру не дают... Все, кто и меньше нашего ждал, давно уже получили, а нам все — «потерпите» да «потерпите»...
Следующая просится в общежитие. Семь месяцев замужем, прежде жила у мамы, оттуда выписалась, к мужу не вписалась — через неделю после свадьбы начал муж пить...
— Год встречались — все хорошо было. А тут — на тебе. Каждый день с кулаками набрасывается, — говорит она.
Другая просит отдельную квартиру. Какими-то мертвыми движениями разворачивает газету, вынимает оттуда клок волос, разорванное платье. Это ее волосы и ее платье — набросился на нее сосед по квартире. Мужу заступиться за себя она не позволила — боялась, что покалечит он соседа... А у мужа — судимость, хоть и давняя, но все-таки... Так что жизни нет. Плачет.
Молодой мужчина просит любую жилплощадь: живет в однокомнатной квартире с бывшей своей женой. Этот не плачет.
Очередницу удалось успокоить, сообщив ей, когда конкретно получит она квартиру. Другой сказали, когда именно дадут ей место в общежитии. В квартиру с драчуном направили милиционера. Молодому человеку объяснили порядок принудительного размена...
И так — каждый понедельник. Основная проблема — жилье. Но уходят люди в лучшем настроении, чем приходят, — терпение головы и его сотрудников заразительно. Чем-то это напоминает прием у хорошего врача...
— Неделями придумываешь, — жалуется Василий Иванович, закрывая больной глаз (разболелся, видимо, из-за общей усталости), — как ту или иную задачу решить, кому что сказать, с кем переговорить... Ведь только так дела и делаются. Только так...
Ходит и ходит по комнате, поясняет не то мне, не то кому-то: сгнили два нижних венца в домике-музее его однофамильца, надо ставить музей на капитальный ремонт, а тут еще школа, а денег нет. Вот и думает голова — как же быть?
Походив по кабинету, едет за 25 километров в музей. Там, пиная лопатой трухлявые балки сгнивших венцов, пытается убедить себя и директора музея, хрупкую красивую женщину с доверчивым, нервным и одновременно обиженным взглядом, что, дескать, еще годик простоит... Потом, не убедившись и не убедив, предлагает чуть-чуть подлатать — поставить новый «стул» (подпорку), сменить пару бревен... Сам при этом улыбается, что-то вычисляет... Наконец делает вид, что уступил. Директор довольна: уговорила его, увальня, скупердяя, бездушного человека...
Возвращаемся в горисполком, Василий Иванович по своим телефонам выясняет что-то. И тут наблюдаю я впервые неожиданную с Василием Ивановичем метаморфозу — снимает он трубку, из медлительного медведя превращается в хищника из породы кошачьих — нос заострился, глаза зажглись, движения стали быстрыми, речь стремительной:
— Киров говорит... По вопросу, по которому вы запретили обращаться... Музей Кирова рушится!.. А вот так! Перекос недопустимый! Сам проверял! Посетителей страшно впускать!.. Тридцать тысяч... Так. Спасибо. Спасибо!
Кладет трубку, довольный, — даже по кабинету прошелся от радостного волнения.
— Ну вот, это дело пробил...
— А школа? — спросил я, зная ответ заранее, но желая убедиться.
Глянул на меня иронически:
— Школа... Будет и школа... А как же.
И снова — неспешный, спокойный. Решил председатель горисполкома важную проблему — не два венца сможет сменить, капитальный ремонт осуществит. Ходит, думает...
— Третий год у нас тут погода стоит, как в Сочи, — начинает он, и я настораживаюсь — зря он о погоде говорить не станет, что-то себе на уме имеет, к чему-то подбирается, какую-то свою паутину начинает плести, и в этой паутине я тоже какая-то микрониточка, пойду и я в какое-то дело, не зря же он меня изучает одним глазом незаметно, а в бровях калькуляция, быстродействующая счетная машина, зажигаются и гаснут лампочки-зрачки.
— Да, как в Сочи, да... Еще в середине июня снег лежал, а сейчас вон сколько зелени... Как в Сочи... Поедем на гору? Посмотрим, что там и как, а?
На бедовом «козле», по чему-то такому, что очень приблизительно можно назвать дорогой, трясясь и качаясь, забираемся на Айкуайвентчорр — пологую гору, «Гору с головой матери бога», как иногда переводят это название с саамского языка. При сильном воображении можно увидеть в этой горе контуры женской головы с длинными волосами. При сильном...
Влезаем почти на самую вершину. Несколько молодых людей — оказывается, ленинградские студенты, стройотряд — сооружают там канатно-кресельную дорогу. Ветер упруг, постоянен, давит всей массой воздуха. Ветер можно потрогать, пропустить сквозь пальцы, взвесить на ладони.
— Какие склоны, а? — кричит Василий Иванович, прыгая по камням, повеселев, забыв про больной глаз. — Уберем валуны, проложим трассы, поставим подъемники. Это же рай для лыжников. Скорость — сто километров в час! Две минуты — и вы внизу! Всех здесь с шести лет поставим на лыжи. У нас снег с сентября по май включительно, со всей страны поедут люди — смелые, мужественные, крепкие... Сочи! Сочи!
Шуршит под ногами жесткая губка ягеля, плетутся по камням карликовые березы — меньше повилики, с крошечными листиками, цветет брусника, серыми звездочками покрыли камни неизвестные мне лишайники. Жизнь, упругая, как ветер, настаивает на своем праве — здесь, где, казалось бы, прав у нее нет.
— Вот ленинградский студент везет тачку с цементным раствором по голове матери саамского бога, — с удовольствием говорит Василий Иванович. — Все надо мной смеются — какие подъемники, какие трассы? На жилье денег не хватает, а Киров на горнолыжном спорте помешан! Смеются, да...
Внизу под нами стояли ряды двухэтажных деревянных бараков — домов. Да, тех самых, что сорок лет назад были пределом мечтаний людей, зябших в палатках, жавшихся к железным, круглосуточно горевшим печкам, просыпавшихся по утрам в снегу, образованном их дыханием, а теперь стали — бельмом на глазу каменного города, источником жалоб, требований, недовольства.
— Жилье действительно важнее, — говорю я.
— Вот и вы туда же, — мрачнеет Киров. — Мужественные, крепкие, набираются сил и здоровья... Не жильем единым...
— А вы пожили бы в бараке...
Киров никогда не спорит прямо, он заезжает издалека, он перерезает путь полемике где-то впереди, как охотник путь зверю.
— Австрийцы тут были. Нам бы, говорят, такое сокровище, мы тут всемирный центр олимпийского значения построили бы. На туризме такие бы доходы зашибали...
И вдруг меня осеняет...
— Вы Талейран, — говорю я.
— Средства-то на жилье не уменьшатся, Талейран, Талейран!.. Это же другие источники финансирования! В будущем году принимаем гостей из дюжины стран. Горнолыжники все. У нас тут с марта по май солнце, снег, красота белоснежная. Вот и бараки снесем, через три года их тут ни одного не останется... Стыдно даже сказать — наши лыжники последние места занимают. Всех школьников на лыжи поставим, это же для здоровья полезнее, чем Сочи. Загорелые, мужественные... В здоровом теле — здоровый дух...
Никакой, если присмотреться, Василий Иванович не дипломат, а напротив — очень прямой человек, только дальновидный. И делающий то, что считает правильным, обстоятельно, неторопливо.
Вот и горно-лыжный спорт. Он все обдумал основательно, взвесил, заглянул в ближайшее и в далекое будущее. В ближайшем — здоровье жителей города, развитие спорта, организация всесоюзных и международных соревнований, стало быть — дополнительные ассигнования на жилищное строительство и благоустройство. В далеком будущем — кто знает, не превратится ли Кировск со временем в курортный городок? Ведь не вечны запасы апатита и прочих минералов в его горах, а в марте — мае здесь обилие солнца и снега — не хуже, чем на Кавказе или в Альпах, зимой — благодать для любителей трудных лыжных походов, да и короткое лето имеет свою прелесть...
Об этом написал Василий Иванович отличный доклад.
— «Праздник, который всегда с тобой» читали? — спрашивает он. — Очень хорошо там Хемингуэй описывает отдых в горах на лыжах. Привлекательно описывает... Все здесь нам дала природа, надо и эти богатства использовать...
Василий Иванович любит литературу и неплохо ее знает. Особое чувство питает он к Паустовскому. Не без влияния этого нежного писателя придумал он несколько лет назад построить здесь, в Заполярье, цветочные теплицы на 1300 квадратных метров. И построил. Снабдил город астрами, гладиолусами, гвоздиками...
— Знаете, как берут? Из соседних городов к нам за цветами приезжают! Сначала скептики тоже ворчали и улыбались. А теперь в любое время года — пожалуйста, покупайте свежие цветы. Помните, у Паустовского? В Москве, в голодные годы, живой цветок ему жизнь украсил, и дух его поддержал, а может быть, и спас... И к тому же — ведь средства на освоение гор для спорта и на теплицы по другим статьям идут и на строительство жилья их израсходовать никак невозможно...
Прошло несколько лет. Старенькое здание горисполкома снесли, выстроили новое, современное. Проложили в горах трассы, поставили подъемники. Поехали сюда лыжники — спортсмены, ученые, рабочие, космонавты. Не хуже тут, чем в Бакуриани — пожалуй, даже солнце ближе, небо шире. Раздольнее, что ли. Мчись на лыжах, наслаждайся чувством полета. Похоже, оправдался замысел головы.