Михаил Пришвин – Пульс Хибин. Сборник (страница 14)
Четырнадцатого марта приехали два лектора из Ленинградской комакадемии — читать о Карле Марксе. Пятьдесят лет со дня смерти. Лекции собирали полный зал звукового кино. О Марксе и марксизме слушали, записывали в блокноты, подавали записки. Но в записках все больше спрашивали о Гитлере, об иностранной политике фашизма, о возможности единого фронта с социал-демократами и жив ли товарищ Тельман.
На другой день один из лекторов сделал особый доклад о германских событиях. Стояли в проходах, по стенкам, сидели на ступеньках сцены. Все больше сгущалась метелица записок. Расходясь, ворчали:
— Ничего нового не сказал. Это все мы и сами знаем. Что ж мы, газет не читаем, что ли?
Через три дня отпраздновали Парижскую коммуну.
...Ночь. На улицах пусто и тихо. Слышно, как возле Обогатительной грохочет в бункер руда, разгружается состав, прибывший с рудника, из-за озера. На станции гудки и шип паровозов, лязгают сцепления. Белые, чистые снега. Здесь, в Хибинах, особая химическая чистота во всем: в снеге, в воздухе, в минералах, в людях. Запоздало бормочет рупор на перекрестке.
И вдруг — медленный, переливчатый, хрипловатый бой курантов Спасской башни, ночные шумы Красной площади, пролетающие рыки автомобилей.
Москва!..
Алексей Толстой
НОВЫЙ МАТЕРИК
Взгляните на карту СССР — пятьдесят процентов всего пространства земли занято вечной мерзлотой, мховыми болотами, таежными лесами. Еще недавно это были края непуганых птиц, кочевья первобытных племен, оленьи тундры, редкие гнезда раскольников, редкие тропы промысловых охотников.
Со времен, когда отсюда отошли ледники, и до наших дней массивы Севера казались пригодными лишь для эксплуатации лесных богатств. Колонизация останавливалась по краям заваленных эрратическими валунами болот. Человека здесь кормили лишь океан и реки, здесь не было земли для произрастания плодов и, казалось, самой природой положен предел культуре между шестидесятой и шестьдесят пятой параллелью.
Все эти понятия о Севере сегодня опрокинуты и перевернуты. Загадка Севера разгадана. Два фактора — Хибины и Беломорско-Балтийский канал превращают суровый и безлюдный край (от Мурманска до Северного Урала, а впоследствии и весь сибирский Север) в новооткрытый материк для освоения индустриальной и земледельческой культуры...
Ваш сосед по купе (на Севере люди особенно радушны и разговорчивы) рассказывает:
«В 1922 году, едва только кончилась гражданская война, здесь, на станции Хибины, вылез молодой человек, Иоган Гансович Эйхфельд. Весь его багаж состоял в уверенности, что, наперекор всем ученым сочинениям и предрассудкам, за Полярным кругом возможна земледельческая культура. Этот молодой человек, видимо, намеревался вступить в борьбу с самим дьяволом — с бесплодным отчаяньем природы, озаряемой полярным сиянием, овеянной мертвым дыханием полюса. Но уверенность его была так велика, что правление Мурманской железной дороги рискнуло платить ему шестнадцать рублей в месяц, чтобы он поставил опыты.
Он нашел себе помощника, бродячего человека. У них была одна пара сапог. Через неделю человек ушел в этих сапогах, и Эйхфельд начал борьбу один. Нужно было путем скрещения из тысячи видов вывести морозоустойчивые и скороспелые гибриды овощей, картофеля и злаков. Нефелин явился впоследствии. (Ваш собеседник указывает направо в окно вагона на цепь суровых горных тундр, тянущихся далеко на запад.) Это все нефелин и апатиты. Этих запасов при самом скромном расчете хватит на много столетий.
Через десять лет фантастический по упорству, по преодолению трудностей работы вопрос об овощах и злаках был разрешен. В 1933 году на осушенных болотах совхоза «Индустрия» вызревали ячмени и овсы в человеческий рост, и на Беломорско-Балтийском канале началось строительство больших городов для завоевания новой земледельческой культурой северного края. Борьба шла за картофель, чтобы довести морозоустойчивость ботвы до пяти с половиной градусов ниже нуля. Сойдите на станции Хибины и повидайтесь с Эйхфельдом, он покажет любопытные вещи».
Поезд мчится у подножья черно-лиловых гор, их оголенные вершины срезаны ледниками, их впадины и долины похожи на гигантские цирки. Это Хибинские, Ловозерские и Монча-тундры. В архейскую эру, когда еще не было жизни, они были выброшены чудовищными вулканами и поднялись со дна первобытного океана. Будь это горы из чистого золота, они не были бы так драгоценны. В них: нефелин — алюминиевое сырье, апатит — фосфорное сырье (миллиарды тонн); сфен — сырье для титановых белил, вытесняющих повсеместно свинцовые белила; плавиковый шпат — нужный для производства алюминия, применяемый в металлургии и сельском хозяйстве; полевой шпат — ввозившийся прежде из-за границы для керамической промышленности; слюда; гранат — для абразивной промышленности; барит — для лакокрасочной промышленности; аметист; диатомит — превосходный строительный материал; пирротин — сырье для получения серной кислоты (этим разрешен вопрос о произодстве в самом Хибиногорске суперфосфатов); известняк — необходимый для получения алюминия; железо-высококачественные руды; медь, свинец, цинк; никель, молибден, серебро; золото; платина, титан (для приготовления высокосортной стали). Этот ряд не исчерпывает богатств, каждое лето приносит новые открытия.
Каждую осень, 5 сентября, на горной станции Акадеии наук (близ Хибиногорска) открывается под председательством академика Ферсмана конференция геологических отрядов, стягивающихся к этому дню из горных тундр. Определяются размеры залежей, открываются новые минералы, даются им названия. Новые открытия разворачивают новые возможности в технике и промышленностн. Геологи, старые и молодые, изъеденные комарами, ободранные до ужаса, спускаются к горной станции, неся в сумках куски минералов и руд, — иные из таких камней продаются в музеи Америки и Европы за сотни долларов. Каждой партии (а их шестьдесят) дается пятнадцать минут на отчет о работе этого года. Тут же образцы пород поступают в лаборатории для исследования.
Англичане во время интервенции побывали в этих тундрах — кое-где и сейчас находят в горах их геологоразведочные отметки: треугольник с буквами. Видимо, интервенты догадывались о неизмеримой поживе, и только упрямство большевиков не позволило им наложить руки на хибинские недра.
Когда англичане ушли с Кольского полуострова (истребив стада оленей, обратив в пепел рыбачьи деревни, приведя в негодность железную дорогу), встал вопрос об изыскании материальной базы для продолжения жизни разоренного края. Разумеется, были паникеры, кричащие, что край все равно безнадежен, дорогу нечем содержать и лучше все бросить.
Тогда же на станции Имандра высадилась смешанная комиссия из представителей Академии наук, Мурманской дороги и Карельской республики. Взвалив на плечи мешки с инструментами и консервами, под проливным дождем пошли во главе с академиком Ферсманом в горы. Дул ветер такой, что в иных местах людям приходилось ложиться, чтобы не быть снесенными в пропасть. Под ударами геологического молотка впервые в эти дни возникла проблема апатитов. Но до осуществления было еще далеко: трудный путь через изыскания и разведки, через скупые ассигновки в тысячу рублей на разрешение всей проблемы, через злобное сопротивление Московского треста фосфоритов, утверждавшего, что апатиты как фосфорная база — бредни и вздор.
Первые годы были романтическим временем. На горной станции вам расскажут, как, например, один геолог и его жена, истощив продовольствие, упрямо ползали по ущельям, окутанные свинцовыми тучами, прятались от медведей, карабкались по отвесным уступам, где каждый шаг грозил смертью. Несколько дней ели только бруснику и грибы, покуда не наткнулись на лопарскую вежу (вблизи, где нынче Хибиногорск; ее сейчас восстанавливают как памятник). Лопарка дала им оленье сердце. Они ушли в лес, зажарили на костре оленье сердце и съели и так могли закончить изыскание.
Фантастическим упорством исследователей апатито-нефелиновая проблема шаг за шагом внедрялась в великий план союзного строительства. Реальное ее осуществление началось, когда в тридцатом году во главе встал Кондриков. Он начал с того, что, заявив академикам: «В химии я ни черта не понимаю», заперся на трое суток с одним специально вызванным профессором-химиком и до самого основания всю проблему провентилировал. Апатит содержит фосфор, нефелин — окись алюминия. Апатитовая руда вместе с кварцем и углем в трехфазных электрических печах дает чистый фосфор. Апатит обогащенный, то есть отделенный от нефелина, в соединении с серой дает суперфосфат. Нефелин в соединении с известью в электрических печах восстанавливается в алюминий. Нефелин в чистом виде — удобрение для кислых торфяных болот. Из нефелина получается жидкое стекло — одно из лучших цементирующих веществ для шоссейных дорог (вопрос новый, чрезвычайной важности для всего Союза).
Быстрыми и решительными темпами Кондриков начал строительство Хибиногорска, обогатительного и фосфорного заводов, химкомбината. В первую голову нужно было преодолеть сомнение о рентабельности и жизнеспособности всего предприятия. Первые сотни тонн руды вывозились из карьеров Кукисвумчоррского рудника по снегу на оленях до ближайшей станции Мурманской дороги. Пароход с зеленовато-белой апатитовой рудой ошвартовался в Штеттине к немалому изумлению немцев: большевики привезли продавать щебень! Кондриков выехал в Берлин и начал вагонами раздавать неведомый апатит на фабрики и в лаборатории.