Михаил Поляков – Огонь и кровь. Повесть (страница 7)

Случились это перемены в самые первые дни службы. Мне иногда кажется, что не были бы они так значительны, имей я до призыва хоть какое-нибудь представление об армии и дедовщине. Но я был информирован ровно так же, как любой призывник, то есть не знал ничего. Я не только не понимал порядка службы, но и не мог отличить сержанта от офицера, не различал погон, не разбирался в воинских званиях. В первое время мы, солдаты, только и спорили о том, что означают знаки на погонах. Майора путали с капитаном, лейтенанта с полковником, сержанта с прапорщиком. Бывало, целыми часами обсуждаем – важнее ли капитан майора (все были уверены почему-то, что капитан – самое высшее воинское звание, чуть ли не выше полковника), и кто из офицеров значительнее по положению – у кого звёзд больше или полосок на погонах? Один из солдат наших, помнится, так и не смог как следует до конца курса молодого бойца выучить различий между званиями, и ему постоянно доставалось по шее от начальника его отделения, младшего сержанта, которого он всё называл младшим ефрейтором…

То же и с дедовщиной. Я уже упоминал, что совершенно не знал и не понимал, как с ней обстоят дела в действительности, да что там – не знал, есть ли она вообще. И уж во всяком случае, был уверен, что меня это явление совершенно точно не затронет, я не дам прикоснуться к себе пальцем, а если будет что-то такое, то напишу в прокуратуру, обращусь в следственные органы, разошлю письма по газетам.

«Они, эти деды, – думал я, – просто-напросто привыкли издеваться над теми, кто не решается им ответить, и когда появлюсь я – всё это прекратится».

В голове крутились порой самые нелепые и фантастические сценарии этого будущего триумфа. Вот я направляю какому-то прокурору отчёт о беспорядках в части, он присылает следственную бригаду, которую я же и возглавляю, начинается суд, деды арестовываются и лишаются всех своих привилегий (которые я представлял очень смутно). Или другое – в часть после моего письма в газету приезжает съёмочная группа телеканала, дедов задерживают, меня производят в офицерское звание, я начинаю командовать в части, устраняю все недостатки, делаю её образцовой и проч. Разумеется, даже ещё не зная армии как следует, я не верил в эти мечты, но они меня неплохо укрепляли и подбадривали. «Если не так, то иначе добьюсь своего», – думал я тогда. И вот настал день отправки в армию. На сборном пункте в городе Железнодорожном меня в числе других солдат выбрал офицер той части, в которой я теперь служу, и повёз нас на поезде на курс молодого бойца в Софрино. Ещё ожидая распределения, мы, призывники, успели поспорить и даже поссориться несколько раз по поводу того – есть ли дедовщина, как она выглядит, как становятся дедами и так далее. В дороге эти беседы возобновились. Все ужасно смешно храбрились друг перед другом, причём выдумывали глупости и похлеще той маниловщины, которой тешил себя я.

– Да в нос дать надо деду, он и отвянет от тебя, – говорит кто-нибудь.

– А я сам заставлю его сапоги себе чистить и портянки стирать.

– Да дедовщина только для трусов есть. Если ты заяц, тебе и прохода не дадут. Всё как везде, – важно замечал третий.

– Просто, мужики, давайте так – нас тут десять человек, и мы все за одного. Будут у одного проблемы, все вступаемся, хорошо? – сказал ещё кто-то. Его наперебой поддержали все.

Наш сопровождающий – угрюмый рыжий майор – только насмешливо усмехался из-под своих усов, слушая эти разговоры. По прибытии в часть он передал нас на руки сонному старшине роты, старому прапорщику с красным мясистым носом над тонкими бледными губами, встретившему нас в майке и накинутом на плечи кителе. Тот выдал нам одежду, постельное бельё и отвёл в баню, где мы по очереди кое-как помылись холодной водой.

Много на следующий день пришлось нам узнать об армии и о дедовщине, но первый тревожный звонок прозвучал уже этим вечером. Когда мы поднимались в казарму из бани, навстречу нам выскочил босой паренёк в одних белых панталонах.

– Ребята, вы откуда, из каких городов? – спросил он, испуганно оглядываясь по сторонам и вжимая голову в плечи.

Мы по очереди назвались – кто откуда.

– А из Сибири никого? Я из Братска, – сказал он. Но, не дожидаясь ответа, сразу прибавил умоляющим тоном: – Жратвы ни у кого нету? Ну хоть яблока или бутерброда? Хавать охота.

У нас ничего не нашлось, и бедолага, оглядываясь по сторонам, юркнул в один из тёмных проходов между рядами кроватей. Оттуда послышался встревоженный шёпот, а затем – чей-то резкий окрик, после которого звуки разговоров немедленно утихли.

Мы переглянулись – и вид нашего ночного собеседника, видимо, такого же призывника, как и мы, и его униженные просьбы о еде, и страх, с которым он озирался по сторонам, и, наконец, услышанный всеми в темноте начальственный голос, так напугавший беседовавших, что они немедленно замолчали, – всё это произвело на нас странное впечатление. Всех как будто краем задела какая-то одна общая тяжёлая мысль… Поднимаясь по лестнице, мы ещё весело болтали, но после этой встречи молча, даже не попрощавшись друг с другом, разошлись по указанным нам старшиной койкам…

Ну а следующим утром началось… Узнали мы и «лося» (удар по скрещенным перед лбом рукам), и «фанеру» (удар кулаком в грудь), и научились падать с тылу (по приказу сержанта бросаешься на землю, закрывая голову руками). Ещё – «равнялись на дембеля», «сушили крокодила», «пробовали ватрушку»… Наказание тут не в физической боли, не в самом факте издевательства, а в первую очередь в том, что, безропотно принимая его, ты как бы добровольно распластываешься перед наказующим, признаёшь его полное право на твои душу и тело. Я думаю, что если бы солдата били палками, привязав, как в старину, за плечи к ружейным прикладам, или секли ему спину, сцепив руки кандалами, то это было бы не так опасно для самолюбия – всё-таки, держа и связывая тебя, в тебе признают живого человека, способного мстить за обиду, защищать своё достоинство…

И всё это, главное, внезапно, сразу! Дедовщина вообще любит эффекты, почти ими одними и пробавляется. Что, зайчик, думал, тихой сапой одолевать тебя будут? Форму надо постирать деду, так он к тебе издали подбираться станет? Сначала – мелочь: мол, принеси мне что-нибудь, дай-подай, потом – сбегай куда-нибудь по моему поручению, ну а после, уже подготовив тебя, он как бы между делом и стирку предложит? Всё это ты знал и предусмотрел и над всем высокомерно посмеивался – это вы дураков так обманывайте, а меня не возьмёшь! А как на деле вышло? В первый же день тебе форму в лапы и – стирай! А не хочешь – церемониться не станут. Тут же и мысли у тебя: за плохое бритьё по лбу бьют с размаху, а что за прямой отказ выполнять приказ будет? А если откажусь и отвернутся все от меня: у кого я утром в умывальнике бритву попрошу? Кто меня «окантует» (подровняет волосы на затылке, самому этого не сделать)? Кто на работах подскажет? С кем я вечером, перед отбоем, словом перекинусь? Словом, дедовщина главным образом шоком берёт. Не давая задумываться и рассуждать, тут же, немедленно ставит перед выбором – ты с нами или против нас? На этот вопрос только из уютного кресла домашнего ответить легко, а вот попробуйте-ка перед строем в сто человек не сломаться…

Особенно, я помню, поразило меня отношение к нам как к рабам. Самым обычным делом для деда считалось, например, взобраться на спину солдату и приказать тому везти его в столовую, или подозвать двух солдат и стукнуть их лбами, или пробить «музыкального лося» (тот же «лось», но только во время пробивания солдат должен читать стихотворение, которого я полностью не помню, но начинается оно со слов «через горы, через лес едет дедушкин экспресс»). Все эти издевательства вводились как мода. Один дед придумает кататься на солдатах – и все следуют его примеру и иначе уже не ходят в столовую, как взобравшись на спины молодых. Другой выдумает для своего отделения дурацкую песню, которую оно должно петь на прогулке, и на следующий вечер её уже вся рота учит. Особенно раздражал меня один сержант – Анциферов, широкий рябой парень. Он отыскал где-то раскладной ножик с костяной ручкой и, гуляя по казарме, бил встречающихся солдат им по лбу со словами: «собака лаяла на дядю фраера», причём при словах «собака лаяла» он как бы примеривался ко лбу солдата, осторожно касаясь его ручкой, а сказав «на дядю фраера» – с размаху ударял. Особенно он радовался, если получался звонкий звук. «Смачно!» – довольно восклицал он при этом. Хоть до меня он никогда пальцем не дотронулся, я ненавидел его, меня тошнило от одного его вида, от одного звука его голоса. Я в первые дни мечтал, чтобы он ударил этим ножиком и меня, и представлял иногда, как ударил бы его в ответ… Но когда это действительно случилось на второй неделе службы, я ничего не сделал…

Вообще, я очень удивился бы, если бы за день до призыва смог бы увидеть себя самого спустя две недели. Я, как и все, подставлял лоб под «лося», возил на себе дедов в столовую, ходил с карманами, зашитыми в наказание за то, что посмел засунуть в них руки…

Ну и куда же делись твои достоинство, гордость и самоуважение? – с оттенком, может быть, самодовольства спросит читатель. И я думаю – куда? Неужели же я был сломлен силой? Да ничего подобного. Я выше говорил о физическом насилии и мог бы прибавить много к этим рассказам, но деды всё-таки не действуют силой, да это для них почти и невозможно. На её применение существует огромное количество ограничений. Дед, например, не может ударить солдата в лицо – это немедленно станет заметно офицерам и вызовет расследование (отсюда и особенности того же «лося» – считается, что удар через скрещенные руки не оставит на лбу синяка), не может и слишком избить его – любое обращение военнослужащих в медчасть с побоями вызывает вопросы. Единственная цель насилия – унизить, деморализовать солдата, показать ему, кто в казарме хозяин. Может быть, меня соблазнили неоднократно повторяемые обещания дедов о той, райской жизни, которая наступит с приходом нового призыва? И этого не было, более того, любой солдат на КМБ с радостью отказался бы от будущего «счастья» в обмен на нынешнюю свободу от издевательств.