Михаил Полугаров – Просто рассказы (страница 2)
Рука сама потянулась к коробке. Прибор был на удивление тёплым и отдавал в ладонь ровным, убаюкивающим пульсом. Игорь Алексеевич нажал кнопку.
И гул
«– просверлю-просверлю-просверлю тебя насквозь ты сидишь в своей коробочке из гипсокартона и думаешь что ты личность а ты просто прослойка между мной и твоим диваном я сделаю из тебя сито я сделаю из тебя решето я —»
Игорь Алексеевич выронил устройство. Оно упало беззвучно. Сверление снова стало просто сверлением. В ушах звенело. Он поднял прибор. На экране теперь горело: «КАНАЛ 2: СОБАКА ИЗ 45-Й».
За окном, сквозь герметичные рамы, пробивался визгливый лай Карлуши-таксы. Палец, будто движимый посторонней волей, снова нажал.
Лай обрёл слова. Нет, не слова – смыслы, выстроенные в яростный панегирик ненависти:
«– Гав! Опять он! Существо в стёклах! Вселенная состоит из идиотов и ножек стульев! Гав! Твой запах – это оскорбление всем носам на планете! Солнце светит слишком назойливо, дерево шелестит без разрешения, а голуби – это летающие поражения воли! Гав! Мир должен быть перекусан пополам! —»
Он выключил. Тишина обрушилась тяжёлым, давящим вакуумом. Он сидел на полу, спина впивалась в стену. Прибор в его руке настойчиво светился новым предложением: «КАНАЛ 3: ФИКУС В ГОСТИНОЙ».
«Нет, – прошептал он в пустоту. – Не надо».
Но любопытство было сильнее ужаса. Он нажал.
Звука не было. Было тихое, мшистое
«– …воду… свет… пыль на листьях… он забыл… странные они, вертикальные, вечно куда-то бегут мимо… а я просто помню… помню, как пахла краска, когда тот весёлый человек с закрученными усами принёс меня в жестяной банке… его давно нет… а я всё здесь… и расту… странный симбиоз… —»
Игорь Алексеевич отполз в самый угол прихожей, прижимая чёрный пластик к груди. Слёзы текли сами по себе, тихо и безо всякой истерики. Он плакал не от испуга, а от непрошеного откровения. Завеса приличий и привычных звуков порвалась, и за ней открылась оглушительная, многоязычная кухня бытия, где всё – и дрель, и собака, и растение – было переполнено своей собственной, нечеловеческой, но полной жизнью.
На экране замигал новый пункт. «КАНАЛ 0: ВАША ОЧЕРЕДЬ. ТРАНСЛЯЦИЯ.»
Он понял. Это был договор. Молчание вокруг стало напряжённым, внимающим. Сверление прекратилось. Лай стих. Даже воздух, казалось, замер в ожидании. Весь этот внезапно одушевлённый мир ждал его голоса.
Что он мог сказать? Что он – бухгалтер, который боится начальника? Что любит жену, но разучился с ней разговаривать? Что по утрам чувствует пустоту, острую, как консервная крышка? Он медленно поднёс прибор к губам.
– …Приём, – хрипло прошептал он. – Вы… слышите?
Прибор вздрогнул. Экран погас, а потом загорелся вновь скупой строчкой: «СООБЩЕНИЕ ПРИНЯТО. ОТВЕТ В ТЕЧЕНИЕ 24 ЧАСОВ. СПАСИБО, ЧТО ВЫБРАЛИ “ДРУГИХ”.»
Коробка потухла окончательно, превратившись в просто кусок пластика.
На следующий день, во вторник, Игорь Алексеевич столкнулся в подъезде с инженером Лютиковым. Тот, обычно проходивший молча, на сей раз задержался.
– Простите, насчёт дрели, – не глядя в глаза, пробормотал сосед. – Я, знаете, думал, что в это время никого нет. Ошибался.
– Ничего страшного, – отозвался Игорь Алексеевич, и его собственный голос прозвучал ему непривычно мягко.
– Мир тесен, – философски, словно оправдываясь, сказал Лютиков и вышел на улицу.
А там, у парадной, на поводке сидел Карлуша. Увидев Игоря Алексеевича, такса не залилась истерическим лаем. Она приподняла морду, посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно, с некоторой даже неохотой, вильнула коротким хвостом. Один раз.
Возможно, это было просто совпадение. Скорее всего, так оно и было. Игорь Алексеевич потянулся к ручке двери, и ему вдруг показалось, что тишина вокруг – не пустая, а насыщенная, терпеливая и по-своему внимательная. Как перед разговором.
ЧАСЫ БЕЗ СТРЕЛОК
На краю блошиного рынка, у самого забора, где заканчиваются ряды с бабушкиным фарфором и начинается территория бродячих кошек, стоял столик Петра Алексеевича. Он был невелик и покрыт потёртой, когда-то синей клеёнкой с выцветшими ромашками. На нём царил строгий, но безнадёжный порядок.
Здесь не было ничего ценного. Только ненужные вещи, которые пережили своё время, но не догадывались об этом:
Чугунный утюг, тяжелый как грех, который грели на плите.
Деревянная скалка с треснувшей ручкой.
Коллекция стеклянных пузырьков от духов «Красная Москва».
Несколько пар металлических колец от занавесок.
И кинескопный телевизор «Рассвет», который смотрел на мир прямоугольным с закругленными углами, слепым глазом.
Пётр Алексеевич не торговался и не зазывал. Он сидел на складном табурете, читал потрёпанный томик, и лишь изредка, когда тень покупателя падала на его столик, поднимал глаза, кивал и говорил: «Всё в порядке. Исправное».
Причина этой странной торговли была не в деньгах. Деньги он клал в жестяную коробку из-под монпансье, а вечером покупал на них булку и пакет молока. Причина была в Марии. Его Маше. Она умерла три года назад, и с тех пор их квартира превратилась в молчаливый музей их совместной жизни. Каждая вещь в ней – от штор до последней ложки – хранила её присутствие, её взгляд, её прикосновение. Жить среди этих немых свидетелей стало невыносимо. Но и выбросить их – всё равно, что предать.
И тогда он придумал ритуал расставания через рынок. Каждую субботу он выбирал три-четыре предмета из «её» мира: штопор, которым она открывала банки с огурцами; медную подставку для горячего, всегда стоявшую в центре стола; флакон из-под «Красной Москвы», от которого ещё слабо пахло её духами. Он приносил их сюда, вытирал пыль, ставил на клеёнку и ждал.
Он не продавал вещи. Он искал для них нового хозяина. Того, кто возьмёт не за копейки, а с интересом. Кто спросит: «А что это за штуковина?». И Пётр Алексеевич оживал. Он рассказывал. Про то, как эта соковыжималка для цитрусовых, вся в зелёной эмали, каждое утро выдавливала апельсиновый сок для их дочки. Про то, как этим резным совочком они сажали герань на балконе. История вещи была ему важнее её цены. Часто, рассказав историю, он отдавал вещь даром. Покупатель уходил с бесполезным в быту предметом, но с маленькой привязанностью к нему. А Пётр Алексеевич чувствовал, будто выпустил на волю ещё одну частицу памяти – не выкинул в мусор, а передал по наследству.
Ирония заключалась в том, что его торговля была совершенно убыточной. Он приносил домой те же 200-300 рублей, что тратил на проезд и еду. А смысл был в другом – в этих маленьких «похоронах». Пока вещь ждала нового хозяина, он прощался с ней. И когда она уходила, в квартире становилось чуть просторнее, чуть легче дышать.
Конец наступил в дождливую субботу. К его столику подошла молодая женщина с девочкой лет шести. Девочку заинтересовала странная вещь – старые карманные часы на цепочке, без стрелок, с потускневшим серебряным корпусом.
– Дедушка, а почему у них нет стрелок? – спросила она.
Пётр Алексеевич взял часы в руки. Его пальцы дрогнули.
– Стрелки есть, – тихо сказал он. – Они просто внутри. Сломались давно.
– А почему не выбросили?
– Потому что они показывали самое важное время.
Он открыл крышку. Внутри, на потускневшей эмали, была выгравирована одна-единственная дата: «19.05.1967».
– Это день, когда я познакомился с моей женой, – сказал он, и голос его стал совсем тихим, почти шепотом. – Часы остановились в тот день, в самый час нашей встречи. Я так и не стал их чинить. Незачем. Самое главное время они уже показали.
Женщина смотрела на него с понимающей грустью. Девочка – с широко раскрытыми глазами.
– Мама, купим эти часы, – попросила она. – Они показывают Счастливое Время.
Пётр Алексеевич, вдруг, на секунду замерев, покачал головой.
– Не продаются. Простите.
Он закрыл крышку, крепко сжал часы в ладони, будто согревая их. Потом медленно поднялся, начал укладывать вещи в свой старый рюкзак: утюг, скалку, пузырьки.
– Уходите? – спросила женщина. – Дождь же.
– Всё уже, – сказал Пётр Алексеевич. – Сегодня последний день. Всё, что мог, – передал.
Он ушёл под мелким дождём, неся в рюкзаке пустые пузырьки и в кармане пальто – часы, которые навсегда показывали одно-единственное, самое важное в его жизни время. Он понял, что больше не может приходить сюда. Ритуал завершился. Он расстался почти со всем, что напоминало о боли. Осталось только то, что напоминало о любви. И этого было достаточно, чтобы жить дальше.
А на следующую субботу его место у забора было пусто. Только бродячие кошки, привыкшие к тихому старику, ещё приходили туда и садились, ожидая. Но он так и не появился. Его миссия была выполнена. Он продал всё ненужное, чтобы оставить только самое необходимое – память, которая больше не ранила, а согревала. Как те часы в кармане, в которых навсегда остановился самый счастливый день.
АКТ О ЗАБОТЕ
АКТ О ЗАБОТЕ
В России могут появиться "тревожные кнопки"для одиноких пожилых людей