Михаил Пиотровский – Хороший тон. Разговоры запросто, записанные Ириной Кленской (страница 43)

Ревекка Рубинштейн, сотрудник музея, египтолог, вспоминала: «Встречали Новый год вместе с Пиотровскими, с его мамой и его братом Костей. Собрали все свои пайки, кутить – так кутить. Я принесла пиво, мне его неожиданно выдали по талонам. Самый богатый вклад сделал Костя – он как военный имел хороший военный паёк».

Что принесёт нам Новый год? Что будет с нами?! Древние египтяне были уверены: «Маленькая забота ломает кости, маленькая хорошая новость даёт сердцу новое дыхание, маленькая капелька росы даёт полю новую жизнь, маленькая пчела делает мёд. Всегда твёрдо иди вперёд и всегда выбирай самые трудные и самые недосягаемые пути, ибо душа человека всегда стремится к месту, которое хорошо знает».

14 февраля 1942 года Борису Пиотровскому исполнилось 34 года. Он рассказывал, как отмечал этот день: «Приехал брат Константин, привёз краюшку хлеба. Но так как был сильный мороз, хлеб превратился в крошки. Орбели подарил мне флакон [от одеколона] со спиртом и кусок столярного клея. Угощение – каша из хлебных крошек и желе из столярного клея – казалось царским».

Жизнь продолжалась, работа продолжалась, трудились по мере сил, иногда и сверх сил: «Сверх сил своих стремиться ввысь». Отец говорил, что те люди, которые отчаивались, сдавались, лежали без дела, чувствовали полное равнодушие и безразличие ко всему – съедали за один день весь паёк на неделю и не выдерживали, погибали быстрее не только от дистрофии, но и от угнетённости, от ощущения полной безвыходности и безысходности. Люди, которые старались не погружаться в отчаяние, в гибельную тоску, продолжали работать, думать, строить планы – были гораздо крепче, и многим удалось выжить и жить дальше.

Конечно, даже самым стойким оптимистам часто не везло. Отец вспоминал:

«Подгаецкий Юрий – молодой, энергичный, счастливый, недавно женился на красавице, родилась дочка… Сил и замыслов было полно. Он умер у меня на руках. Когда я переносил его мёртвым, то не почувствовал его веса – настолько он исхудал. Я перевёз его рукописи в Эрмитаж. Узнал позже, что его жена и дочка погибли: машину, которая увозила их по “Дороге жизни”, разбомбили.

Ещё одна судьба: талантливый учёный Борис Евгеньевич Деген-Ковалевский сдал для защиты кандидатскую диссертацию “Курганы в кабардинском парке города”, торопился защитить, успел – защита прошла с блеском… а через несколько дней его сердце остановилось.

От судьбы не спрятаться, и всё-таки… работа спасала, она облегчала нам тяжёлую жизнь. Те, у кого день был занят работой, легче переносили голод. Поздно вечером, когда было чуть спокойнее, чем днём, и не было воздушных тревог, я любил работать в своём уголке, у коптилки. Моя коллега Антонина Изергина рассказывала, как она возмущалась: “Пиотровский в такое чудовищное время сидит себе, и хоть бы что, как будто ничего не происходит, и пишет, и пишет, а почерк – ровный, понятный, чёткий. Ну и нервы – крепыши, канаты”. А что было делать? Я готовил доклад о походе Саргона против Урарту – прочёл доклад. Мой учитель, профессор Сергей Александрович Жебелёв, пришёл в Эрмитаж послушать. Потом мы бродили вдоль Невы – шли медленно, учителю было тяжеловато. Сергей Александрович… человек элегантный во всех смыслах, глубочайший знаток Античности и археологии, блестящий переводчик Аристотеля, Платона, Аппиана. Помню, шёл снег, а Сергей Александрович улыбался: как красиво и как хорошо прошло заседание, как чудесно и как важно именно сейчас чувствовать, что научная жизнь не останавливается, бурлит, спорит, кипит. Хочется надеяться на новые дерзкие открытия. “Надежды – сны бодрствующих”, и как говорил мой друг Платон – честь наша состоит в том, чтобы следовать лучшему и улучшать худшее. Мы больше не виделись – профессор умер от истощения.

Иногда я заходил в Музей антропологии и этнографии, в нём работал мой дядя, а я приносил ему табак, который получал по карточкам. Он радовался – ещё подышим. Однажды я пришёл в музей, а его нет – ночью умер».

Люди исчезали, силы исчезали, надежды исчезали. Остановились трамваи, в центре застряло много вагонов – они стояли с разбитыми окнами, двери открыты, сиденья сломаны, снег засыпал всё медленно и печально. Появилось много людей с саночками. Откуда взялось такое количество санок? Улицы оказались заполненными народом, шла непрерывная толпа: белое ровное поле Невы перекрещено тропинками – по ним медленно двигались вереницы ослабленных людей, и когда неожиданно начинался обстрел – люди, как по команде, ложились на лёд и Нева покрывалась тёмным дрожащим человеческим ковром.

Зимой отец тяжело заболел – истощение, лихорадка, чудовищная слабость… Хотелось дотянуть до весны.

Весну ждали – солнце, свет, тепло и, конечно, возможность подкормиться. «Тот, кто видел Ленинград зимой, не узнал бы сейчас города. Сугробы лежали тогда на улицах, ледяные наросты спускались с крыш, под наледями исчезали тротуары, грязь накопилась холмами, мусор завалил дворы, обломки рухнувших стен валялись на улице. Кирпичи, вмёрзшие в снег, разбитые бочки, оборванные провода, груды битого стекла – вот что было повсюду, – писал поэт Николай Тихонов. – А теперь, в мае 1942 года, вы идёте по чистым широким улицам, по великолепным набережным, точно подметённым гигантской метлой. Это далось нелегко. Триста тысяч ленинградцев ежедневно, день за днём, трудились – очищали город. К подвигам труда, совершённым ленинградцами, прибавился ещё один – подвиг, какого не видел мир. Знаменитые авгиевы конюшни – детский сон в сравнении с этими громадными работами, сделанными руками истощённых страшной зимой людей».

Эрмитаж не отставал: сотрудники музея очищали от снега и грязи, мусора и льда Дворцовую набережную, Дворцовую площадь, захламлённые дворы, подвалы, чердаки. В «Дневнике совещаний Учёного секретариата» новая графа: «О ходе выполнения работ по очистке территории Эрмитажа».

Весна пришла… Оттепель дохнула в залы Эрмитажа не весенним теплом, а весенней сыростью. Снег на крышах таял – мутная вода просачивалась в залы, потолки, плафоны покрывались безобразными чёрными пятнами. В залах – лужи, грязное месиво вместо пола. Сырость шла в великое наступление – влага оседала на зеркалах, колоннах. Хранительницы Эрмитажа до изнеможения выжимали над вёдрами тяжёлые мокрые тряпки. Отработав в свою дневную норму – шли отрабатывать вечернюю норму, убирать дворы.

Людей было мало, а у людей было мало сил: «Количество хранителей не соответствует объёму работ». Большое беспокойство вызывали подвалы Эрмитажа – в них хранился фарфор. Жеманные маркизы и пастушки, изящные кавалеры и кокетливые дамы, чьи фарфоровые тела, закалённые в огне особых печей Дрездена и Севра, перенесли за 200 лет не одно потрясение. Они спокойно пережили блокадную зиму, укрытые песком рядом с изысканными сервизами, изящными вазами. Сокровища замерли… Весна нарушила их покой – лопнула водопроводная труба и вода хлынула в подвал.

Из дневника старшего научного сотрудника Эрмитажа Зои Михайловой: «Я с ужасом увидела, что фарфор весь затоплен. Со мной было несколько подруг. Сбегав за высокими резиновыми сапогами, мы спустились в тёмный подвал. Вода стояла по колено. Осторожно двигаясь, чтобы не наступить на хрупкий фарфор, мы стали на ощупь вытаскивать из воды вещь за вещью. То там, то здесь торчали над водой горлышки больших ваз, многие же предметы старинных сервизов заполнились песком и грязью, погрузились на дно. До сих пор дрожь не проходит, когда вспоминаешь поиски во мраке, блуждание в ледяной воде и как мы справились – с бесценным фарфором в руках поднимались по мрачной крутой лестнице, не видя ступенек. Поднялись – ничего не разбили. Случилось чудо. Вытащив фарфор из подвала, начали его очищать от грязи, сушили на весеннем солнышке во дворе».

И всё-таки весна пришла, тепло пришло. Посылка из Москвы – 20 банок сиропа шиповника с витамином C и 500 упаковок таблеток витамина С с глюкозой.

Ленинград принялся разводить огороды: парки, сады, скверы превращались в огороды – люди спешили посадить картошку, лук, капусту, зелень. Марсово поле, Летний сад… большой огород. В Висячем саду Эрмитажа тоже был разбит огород.

Висячий сад Екатерина Великая устроила поверх каменных сводов дворцовых конюшен. Чудо чудесное – сад на крышах. Екатерина не любила Зимний дворец – холодный, мрачный, тёмный, – она построила себе свой, любимый уголок, Малый Эрмитаж – место уединённых мечтаний, сердечных встреч, тихих раздумий в кругу близких друзей. Через несколько лет архитектор Юрий Фельтен построил строгий трёхэтажный корпус, который связывался с Малым Эрмитажем висячим садом. Висячие сады были в моде. «Среди вьюг Северной столицы – прекрасный сад: апельсиновые деревья, чудесные розы, сад наполнен птицами разных пород, они летают с дерева на дерево, – всё это производит приятное впечатление, тем более что составляет резкий контраст с самым непривлекательным временем года, – вспоминал французский посланник. – Недалеко находилась чудная богатая оранжерея, и вдоль открытой террасы – галереи, где размещаются картины, приобретённые императрицей».

Часто устраивались «Малые эрмитажные собрания»: в парадных комнатах принимали гостей, ставили пьесы, написанные Екатериной, давали изысканные ужины. Для вечеринок Екатерина составила правила: «Оставьте все чины вне дверей; надо быть весёлым, но ничего не портить, не ломать; говорить негромко, дабы у прочих голова не заболела; спорить без сердца и горячности, сору из избы не выносить».