Михаил Пиотровский – Хороший тон. Разговоры запросто, записанные Ириной Кленской (страница 31)

Весной 1814 года император Александр I триумфально вошёл в Париж, очаровал великий город и его жителей, особенно одну парижанку – Жозефину. Они встречались, гуляли, долго и о многом беседовали, симпатизировали друг другу. На память Жозефина подарила Александру камею Гонзага.

Камея Гонзага – III век до н. э., прекрасная, загадочная… «Большая камея оправлена в золото, с рельефными портретами… с золотой гирляндой, с листьями лавра из зелёной смальты, с жемчужиной». О ней впервые упоминается в 1542 году, тогда она принадлежала дивной Изабелле д’Эсте, «примадонне Возрождения». Её красотой восхищался Леонардо да Винчи, а супруг – герцог Гонзага, блестящий правитель Мантуи, обожал дарить ей драгоценности.

Камея – свадебный портрет: монархи-эллины – правители Египта Птолемей II и Арсиноя, его сестра и жена, «любящая своего брата богиня». «Филадельфия» – любящая брата. Это была дерзкая и красивая пара. При них построен Александрийский маяк – седьмое чудо света, Александрийская библиотека, войны были успешны, а победы – блестящи. Камея напоминает о них.

«Для изготовления такой камеи требовались годы, ведь агат по своей твёрдости превосходит сталь». В XVII веке камею увидел Рубенс: «Она – прекраснейшая в мире».

Шли века – камея странствовала, её крали, продавали, завоёвывали и, наконец, преподнесли русскому царю. После смерти Жозефины её богатство было разделено между детьми – сыном Евгением и дочерью Гортензией. Богатейшую коллекцию они продали русскому императору.

В октябре 1815 года шедевры Мальмезона выставлены в Северном кабинете корпуса Лоджий Рафаэля – он стал называться Мальмезонским залом. Великие картины Рембрандта – «Снятие с креста», Поттера – «Цепная собака», Терборха – «Бокал лимонада», Рубенса – «Снятие с креста», скульптуры Антонио Кановы украшали зал. Через 14 лет Николай I приобрёл у герцогини Сен-лё (этот титул Людовик XVIII присвоил дочери Жозефины – Гортензии) ещё 30 великолепных картин из Мальмезона.

Совет Эрмитажа, директор и комиссары Временного правительства обсуждали сложнейший вопрос – как же быть с коллекцией, вывозить ли сокровища в Москву? Толстой принял решение: отправили два поезда, третий должен был уйти 25 октября. Что же происходило? Правительство тревожилось – немцы наступали, поэтому стали всерьёз раздумывать об эвакуации, о вывозе в Москву ценных предметов.

Толстой оставил воспоминания об этом времени:

«Лично я не сочувствовал риску этого передвижения со связанными с этим упаковкой, погрузкой и разгрузкой, путешествием по неспокойной стране. Но, тем не менее, решение было принято: увозить ценности. В первую очередь к вывозке были намечены наиболее ценные картины Рембрандта, Рафаэля, Тициана. Они вынимались из рам, вкладывались в ящики из сухих досок, обитых клеёнкой, чтобы избежать сырости, и прикреплялись подрамниками к брускам, которые привинчивались к стенкам ящика. Наибольшее беспокойство вызывали хрупкие предметы из тонкого золота и серебра.

С ужасом спрашивал я себя, когда, где и в каком виде эти неоценимые сокровища снова увидят свет Божий? Эрмитаж жил тяжёлой, лихорадочной жизнью: казалось, что переживаешь кошмар или что хоронишь кого-то очень близкого и дорогого. Персонал Эрмитажа работал с большим напряжением, наши учёные сотрудники заворачивали и укладывали эрмитажные сокровища. У меня было опасение, что картины, раз распакованные и выставленные в Москве, могли бы назад не вернуться, так как Первопрестольная всегда ревновала новую столицу, её художественные богатства.

23 октября: чрезвычайно тревожное настроение, брожение среди местного гарнизона и рабочих сильно разрасталось, ожидалось новое выступление большевиков. У Дворца и штабов караул несли юнкера, солдатам правительство не доверяло, матросов боялось.

24 октября: тревога нарастала, с утра мосты через Неву были разведены, чтобы воспрепятствовать большевикам и неверным полкам проникнуть ко Дворцу и правительственным зданиям. Но уже скоро их снова навели и не позволяли разводить, из чего можно было заключить, что дела Временного правительства плохи.

Около 5 часов пополудни мне дали знать по телефону из Эрмитажа, что там получено извещение из Революционного штаба о том, что юнкерский караул будет вскорости сменён другим. Наскоро закусивши, я отправился внутренним ходом в Эрмитаж, встретил старшего по караулу юнкера, спросил, что он намерен делать. Юнкер объяснил: своего поста они не покинут, караула никому не сдадут и будут защищать Эрмитаж до последней возможности.

Около 9 часов вечера раздался громкий стук в мою входную дверь – вошло человек 30 вооружённых преображенцев с унтер-офицером во главе. Они потребовали у юнкеров сдачи оружия и объявили, что сами их сменят. Произошло довольно оживлённое препирательство, старый караул сдался и был обезоружен. Старший юнкер пришёл передо мной извиняться: другого выхода не было – силы отряда их решительно превосходили.

Я должен признаться, что считал более или менее мирное окончание столкновения наиболее отвечающим в данном случае интересам нашего художественного хранилища: Бог знает, что могло бы произойти, сколько бы непоправимого вреда было бы нанесено, если бы внутри здания произошла вооружённая борьба. Сама молодёжь, казалось, была довольна мирным исходом. Многие из них наивно мечтали вернуться в ту же ночь спокойно в училище или даже по домам, но едва ли их мечтам суждено было осуществиться: их повели как военнопленных в Павловские казармы, и дальнейшая их судьба от меня скрыта. Известно только, что в ту ночь погибло большое количество юнкеров.

Я удалился в гоф-фурьерскую, где разбитый от усталости, волнения и недомогания задремал под теканье пулемётов и редкий гул пушек, стрелявших по Дворцу с “Авроры”. Проснувшись в четвёртом часу ночи, я заметил, что везде воцарилась полная тишина. Один из дежурных служителей доложил: всюду спокойно, на Миллионной, на площади, на набережной. В начале седьмого утра он, снова обойдя Эрмитаж, сказал, что в моей квартире, по-видимому, происходит уборка комнат – в окнах виден свет, все комнаты ярко освещены. Это меня встревожило: у меня была договорённость – не зажигать электричество в квартире, не затемнив окна, не привлекать внимание. Я позвонил к себе домой. Оказалось, что уже несколько часов идёт грабёж: разбиты шкафы, комоды, сундуки, грабители меня ищут, чтобы убить. Наша горничная старалась их убедить, что хозяин – настоящий большевик, то есть хороший, порядочный человек, и никакого преследования и убийства не заслуживает».

Через некоторое время, получив специальный пропуск, граф Толстой смог войти в свою квартиру. «Вид квартиры был ужасный: мебель во многих комнатах была свалена, везде была невероятная грязь, в некоторых местах на полу было нагажено. Мало-помалу из общего хаоса начинали выглядывать знакомые вещи, дорогие сердцу. Взяв несколько фотографий, книг, мы поспешили удалиться из Эрмитажа – я уехал на квартиру к нашим родственникам, где и поселился с семьёй на всю зиму, окружённый их заботами и ласкою».

Что же происходило в Эрмитаже? Как относиться к новой власти?

Настроение служащих было неспокойное – никто не понимал, что происходит и как надо себя вести. Толстой утром вернулся в свою квартиру, застал там революционного матроса с «Авроры»: «Разрешил мне взять и унести наиболее необходимое из уцелевших вещей, одежды, некоторые фотографии и картину – портрет дочери, писанный Серовым. Было забавно, как он допытывался у меня, не известно ли мне местонахождение Керенского, спрашивал, имеется ли у меня план Зимнего дворца. Увидев на столе небольшой план Венеции, он вообразил, что это и есть нужный ему документ, и требовал от меня объяснения. Я объяснил: при царском правительстве изданного плана Зимнего дворца не существовало, он представлял государственную тайну, и приобрести его было невозможно. Матрос глубоко возмущался произведённым грабежом – теперь не надо беспокоиться, установилось настоящее социалистическое правительство, подобные грабежи будут невозможны, а похищенное будет мне возвращено. Он позволил мне унести ручной чемоданчик с бельём и объяснил, что разрешает мне это исключительно из жалости – в сущности он, по его словам, не должен был бы так поступать, так как меня, буржуя, должен только презирать. Он стал меня торопить: нужно быстрее уходить, потому что стоявшие кругом дворца казарменные матросы находятся в возбуждённом состоянии, могут быть неприятности. Он советовал в случае расспросов с их стороны выдать себя за прислугу директора Эрмитажа».

Днём 25 октября несколько хранителей и служителей музея приехали в Эрмитаж на дежурство: загружали третий – последний – вагон, но… машины для погрузки не пришли. Все улицы рядом с Дворцовой площадью были оцеплены отрядами Красной гвардии. Музейщики и граф Дмитрий Иванович Толстой провели в музее бессонную тревожную ночь. Третий поезд не ушёл, так же как не ушёл третий поезд с сокровищами в 1941 году. Ушло два. Согласитесь, таинственная история…

Эвакуация – мучительна: когда снимали картины со стен, было ощущение, что хоронили близкого и дорогого человека. Толстой писал, что не подумал: сокровища Эрмитажа, которые едут в Москву, могут не вернуться обратно и придётся долго бороться за их возвращение. Картины снимали и решили: нужно оставлять на стене пустые рамы – вписывали инвентарный номер, чтобы быстро можно было восстановить экспозицию. Этот опыт пригодился во время Великой Отечественной войны: оставляли пустые рамы, которые ждали свои картины.