Михаил Первухин – Колыбель человечества (страница 20)
Просто он, Падди, ради шутки кривлялся.
Видел, как подвергаются подобным припадкам женщины эскимосов, и подражал им. Правда, ловко? Но, разумеется, это была простая глупая шутка.
Однако на девятый или на десятый день нашего странствования, хорошо не припомню, Падди запел иную песню. Дело в том, что он опять увидел призрак Тима, опять подвергся припадку. А когда очнулся, то сказал упавшим голосом:
— Нет, братцы, видно, мне не суждено добраться до христианских краев. Чувствую, идет моя смертушка. Пора расплачиваться за все. Вы-то переживете…
— Не болтай пустяков! — оборвал его Макс. — Кто может поручиться, что спасется? Вон сегодня только во льду образовалась колоссальная трещина, секунду спустя после того, как мы протащили через это место сани. Если бы на секунду раньше треснул лед, мы все ринулись бы в зияющую бездну. Каждый из нас — на волоске от смерти, и ты имеешь на спасете столько же шансов, как я, как Энни, как Нед.
— Нет, нет, братцы! — со слезами на глазах говорил ирландец. — Не утешайте. Вы, может быть, погибнете, может быть, и спасетесь. Мне же нету спасения. Приходится расплачиваться за то, что я сделал. Ведь Тима-то Фиц-Рупер-та и его женку я прикончил. Да еще как? Предательски, как зверь! За это и прокляло Небо меня, за это и посылает оно на меня гибель. Ведь я пришел в блокгауз Тима, как гость. Я ел данный мне Тимом хлеб, я спал под одной кровлей. Я притворялся другом им обоим. А потом выждал удобный момент и… Эх, пропадай все! Есть на небе Судия. Что же поделаешь!
— Не нюнить! Бодрись!
— Нет толку бодриться! — уныло ответил Падди. — Все равно, бодрись не бодрись, а завтра придется давать ответ за все, что я набедокурил. Так сказал мне сегодня Тим. Вот увидите!
— Прост, у тебя нервы шалят. Галлюцинации! — сказал Макс.
— Нервы? Откуда это у меня нервы? — удивился Падди.
— Галлюцинации? Это какая-то французская штука, а я — ирландец… Но завтра не за горами…
Утром следующего дня мы опять тронулись в путь. Падди угрюмо молчал и тянул безучастно лямку саночек, не глядя на нас.
Часа два спустя, по льду мы добрались до целого архипелага маленьких островков, словно рассыпанных кем-то, который нес их куда-нибудь да, пролетая над морем, вывернул карманы. Что это за острова, сказать вам я не могу. Знаю только, что эскимосы называют их очень длинным и сложным именем:
— Камни среди льдов, где живет «Гора мяса».
Что это за штука, я объясню несколько ниже.
На одном из этих островков мы сделали привал на полчаса. И вот тут-то началось это: отойдя в сторону от того места, где сидели около саночек мои товарищи, я по охотничьей привычке обратил внимание на странные следы на снегу, несколько в стороне от направления, по которому шли мы; я стоял на верхушке холма, и мне было ясно видно, что какое-то животное этой ночью, когда мы спали, проходило мимо нас по ледяным полям. Должно быть, оно было огромного размера, если судить по оставленным следам: каждый след — это была яма той или иной глубины, но каждая имела в диаметре два с половиной или три фута. И по всем признакам ножки малютки, делавшие в снегу такие дырки, несли тело непомерной тяжести, потому что иные ямы доходили до самой поверхности льда.
Заинтересовавшись этим странным явлением и ломая себе голову в раздумье, какое из знакомых мне животных может обладать такими чудовищно толстыми ногами, я тщательно обследовал один из следов и обнаружил на снегу прядь волос. Волосы эти были рыжевато-серого оттенка, длиной больше фута каждый, жесткие и грубые. Я знаю шерсть медведя, оленей, лосей, наконец, мускусного быка, не говоря уже о шерсти куниц, выдр, бобров, соболей и прочей мелочи. Но то, что я теперь держал в руках, не походило ни на что мне знакомое.
Дивясь, я окликнул Макса: хоть он и любить швырять учеными словечками и дурачить людей, которых считает глупее себя, рассказывая небылицы, но, скажу по совести, ведь и он отличный охотник и хороший товарищ. В данном случае я предпочитал иметь дело с ним, а не с Падди, которого я считал порядком-таки свихнувшимся из-за этого дурацкого призрака.
— Что тебе, Нед? — откликнулся Макс Грубер.
— Да иди сюда! Есть дело!
Он спустился следом за мной со скалы. За ним, как всегда, шла Энни, которая не покидала его ни на мгновение. Посмотрев на указанные мною странные следы, Макс нахмурился.
— Ничего не понимаю! — сказал он. — Если бы такой след я увидел где-нибудь в Африке или Азии, я сказал бы: здесь прошел огромный слои. Но в области вечных льдов… Нет, это что-то не то. Энни! Посмотри еще ты.
Девушка принялась осматривать снег и лед.
Потом она вскрикнула:
— Гора мяса!
— Что такое? — резко повернулся к ней Макс.
Торопясь и сбиваясь, она рассказала, что эскимосы племени «Сурка» несколько лет тому назад летом открыли на оттаявшем берегу островов у Баффиновой земли огромное животное. У этого животного было «два хвоста»: один покрытый волосами сзади, другой вместо носа, голый. И были огромные клыки, загнувшиеся кверху.
— Мамонт! — воскликнуть Макс.
— Племя, больше ста человек, ело мясо мертвого гиганта почти месяц, и все же еще оставалось много. На следующий год, когда эскимосы вернулись к этому месту, они не нашли уже туши найденного животного, которое они называют «горою мяса»: подмытый водами берег обвалился и засыпал тушу.
— Это — мамонт! — опять сказал Макс. — Таких гигантов найдено несколько штук в устьях Лены, в Сибири, на Ново-Сибирских островах, в тундрах… Но эти гиганты вымерли, должно быть, тогда, когда на нынешнюю приполярную область надвинулись льды, погубившие тогдашнее человечество. Пережить эту эпоху мамонты не могли. Это — травоядные животные, нуждающиеся для питания в колоссальном количестве растительной пищи. Здесь этой пищи нету, значить, и мамонтов быть не может.
— Находят же мускусные быки себе пищу, вырывая мхи и ягеля из-под снега копытами? — вмешался в разговор я.
— Почему же этот махмуд или мамут, или как его там называют, не может делать того же самого? Но, Макс, скажи мне, пожалуйста, что это за штука, у которой почему-то два хвоста? Один для будничного, другой для праздничного употребления, что ли? И если у какой-нибудь скотины имеются два хвоста, то, значить, должно иметься две головы, и всех прочих, по закону полагающихся частей тела по паре? Что за вздор, Макс!
Макс рассмеялся.
— Эх ты, канадская голова! Когда ты поумнеешь, брат? — сказал он.
На этом покончились наши разговоры об обнаруженных в нашей непосредственной близости следах.
В общем, конечно, мы ведь всегда держали ухо востро, и постоянно кто-нибудь с карабином в руках караулил, когда остальные спали. Этой привычке мы не изменяли и теперь. Проделав от этого места добрых двадцать пять километров к югу, все в лабиринте островов и островков, мы, наконец, устроили ночевку. На этот раз мы, как довольно часто за последние дни путешествия, спали в импровизированном шатре или чуме, или походной палатке, назовите, как хотите, — словом, в том переносном складном жилище из стальных шестов и оленьих шкур, которым нас снабдила мать Энни. Правда, эта палатка не очень-то оберегала нас от стужи, но зато ее поставить на место можно было буквально в три минуты, а это было огромным удобством, принимая во внимание, что до места ночевки мы добирались полумертвыми от усталости.
Перед рассветом очередь сторожить выпала на долю Падди, который сменил меня.
— Все благополучно? — осведомился он у меня.
Я, торопясь спрятаться от холода в палатку, где сладким сном спали Макс и Энни, ответил торопливо:
— Ну, разумеется!
И только укладываясь около Макса, подумал, что надо было бы предупредить Падди об одном: около полуночи, в первые часы моего дежурства, мне не раз казалось, что я слышу издали какие-то странные звуки. Словно кто-то ходит, ходит вокруг палатки, тяжело ступая по льду.
Но меня сваливала с ног усталость и потребность уснуть. Да притом же последние два часа я этих странных звуков не слышал и ничего подозрительного не видел.
Словом, я заснул, как убитый. И, должно быть, спал бы и еще, если бы меня не поднял на ноги звук ружейного выстрела, какой-то дикий рев, напоминавший звук огромной трубы, и затем нечеловеческий крик, прозвеневший отчаянно высокой ноткой и сразу оборвавшийся:
— А-а-ха!..
Не помню, как я вылетел из палатки, но у меня в руке все же оказался мой верный карабин. Следом за мной выскочил и Макс, а за ним Энни.
— Что случилось? Где Падди? Ты что-нибудь видел? Нет? А ты? Ничего, ничего? Где Падди? Что с ним?
Нам не пришлось долго искать нашего товарища: он лежал в двадцати шагах от палатки ничком, уткнувшись лицом в снег. Еще дымящийся разряженный карабин валялся тут же.
Когда при свете ручного фонаря я заглянул в лицо ирландца, я невольно отшатнулся: на этом мертвом лице был написан такой ужас, все черты были так искажены, в остеклевших глазах читалось выражение такого безумного страха, что я не мог смотреть без содрогания.
— Смотри, нет ли раны! — торопливо говорил мне Макс, возясь около Падди. — На него напал какой-то зверь!
Но одежда Падди была совершенно цела. Когда мы его раздели, на теле не было видно ни единой царапины, ничего похожего на рану. И, тем не менее, он был мертв.