Михаил Павлов – Вехи. Книга вторая. Шаг в неизвестное (страница 1)
Вехи
Книга вторая. Шаг в неизвестное
Михаил Павлов
© Михаил Павлов, 2026
© Михаил Николаевич Павлов, иллюстрации, 2026
© Михаил Николаевич Павлов, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0070-4455-4 (т. 2)
ISBN 978-5-0070-2033-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
От автора
Уважаемый читатель! Не стоит искать ни людей, ни мест, описанных в этой книге, они являются вымыслом автора. Любые совпадения прошу считать случайностью.
Однако некоторые исторические факты, события, эзотерические откровения являются подлинными. Одни из них упоминаются в исторической литературе, другие получены на сессиях регрессии.
Предисловие
Я благодарен судьбе за то, что она время от времени сводила и до сих пор сводит меня с людьми замечательными, яркими и самобытными.
Оглядываясь назад, я не могу даже сейчас, спустя много лет, полностью осмыслить события столь замечательные, сколь и необычные, и даже до сих пор покрытые туманом неопределённости. И всё же я хочу поделиться частью пережитых мною приключений, оставив право судить о прочитанном тем, кому в руки попадёт моя рукопись.
Глава 1.
«Alea iacta est» —
Жребий брошен
Июль. Необыкновенно жаркий в этом году. Огороды только поливай, зато с покосами закончили быстро, утром косишь — вечером грабишь. Дашь сену чуть полежать в кучах, потом распустишь, дашь воздуха, повернёшь, на телегу и в сарай.
Сегодня спал на сеновале, как тогда, год назад, когда встретил Алёну. И как тогда, луна волчьим глазом светит в окошко сенника. Сено одуряюще пахуче и хрустко. Мне дали вольную, отпустили на ночь. Алёна с сестрой нянчат наследника, а я лежу, руки за голову, жую соломинку и смотрю на луну. Мне хорошо и спокойно. Можно сказать, что я по-настоящему счастлив. Будет ли так всегда? Не знаю… Надеюсь, что будет.
Уже второй день потакаю себе, не подхожу к мольберту, не думаю о будущем, наслаждаюсь настоящим. Хожу на рыбалку и в лес, нянчу сына и любуюсь Алёной.
Но я знаю, пройдёт время, и беззаботная пора подойдёт к концу, нужно будет двигаться дальше, думать о творчестве, кормить семью, на ставку директора сельского дома культура не пошикуешь. Но жить можно, конечно, с голоду не умрёшь.
Сейчас у меня отпуск, и очередной раз звонил Юрий Сергеевич Пожарский, наш хороший знакомый и друг Константина Владимировича. Снова звал в гости, в Рязань. Опять настаивал на том, что только мои иллюстрации достойны украсить его труд — его книгу.
Книгу я прочел, и она мне понравилась. Писал Юрий Сергеевич так же легко, как и говорил. Текст ёмкий и эмоциональный, цепляет, заставляет читать, не отрываясь.
Но я с трудом «видел» место. Перед внутренним взором проносились сражения и штурм города, его гибель, но я не «видел» местность, образ не складывался, распадался на части. Если внешность главных героев кое-как сложилась, то общей картины не получалось. И этим я имел неосторожность поделиться в телефонном разговоре. Пожалуй, это была моя ошибка, Юрий Сергеевич сразу уцепился за неё:
— Иван Александрович, «аquila non captat muscas» — орёл не ловит мух. Вы же орёл! Вам обязательно нужно приехать. Я всё покажу! Всё увидите своими глазами! «Out vintzere, out mori» — или победить, или умереть, третьего не дано. Я жду вас в любое время. Обязательно приезжайте.
Я шёл с почты, где в переговорной кабинке полчаса меня увещевали и заманивали разными плюшками и калачами в далёкую неизвестную сторону, в Рязань.
Смятение в душе. Ехать не ехать, и если ехать, то как ехать. Ведь дома и Алёна, и маленький сын.
Но где-то в глубине души я уже начинал чувствовать зуд путешествия, но всё равно не сдавался, взвешивал все «за» и «против». Алёна сразу заметила во мне эту борьбу противоположностей:
— Что случилось? Ты говорил с Юрием Сергеевичем?
— Да, говорил. Зовёт в Рязань.
— И?
— Я не знаю…
— Сходи на речку, посиди, подумай. Не торопись.
Не жена — золото. Всё видит, всё понимает.
Взял удочку, ведёрко и пошёл.
Сидел в тихой заводи под старой ивой, смотрел на поплавок из гусиного пера и тёмную воду.
А солнце раскалённым белым шаром катится по высокому безоблачному небу, и в дальнем пруду кричит и полощется ребятня. Их крики и визг совершенно мне не мешают, не отвлекают от мыслей, просто потому что их нет.
Поплавок замер на водной глади, вёрткая стрекоза уселась на него и отражается в воде, как в зеркале. И зелень кувшинок, и береговая осока, голубые мотыльки, облепившие флягу с водой и мои руки. Так был и сидел, смотрел на воду, не думал ни о чём. Недаром же древние говорили: время, проведенное на рыбалке, не засчитывается в счёт жизни.
Солнце уже клонится к горизонту. Неизменный его путь по небесному куполу от восхода до заката. Миллионы, а, может быть, миллиарды лет оно следует этим путем и что ему наши человеческие заботы. Что ему бренность бытия, переживания, чувства, эмоции.
А от воды уже тянет свежестью, и тень наполняется прохладой. От деревни пахнет сеном и коровами. Моё обоняние как никогда остро. Так всегда бывает в минуты волнений, ещё не осознанных полностью, а только зарождающихся в глубине сознания. В такие моменты я даже краски различаю по запаху. Моё «Я» спорит само с собой. Из внутренней тишины родился этот нескончаемый диалог. Он растёт и крепнет. Я словно разделился надвое: одно «Я» хочет ехать, другое не хочет ничего менять. Их спор лишает меня тишины, во мне рождаются ненужные сейчас эмоции. Как я в такие минуты завидую тем, у кого всё просто и ясно, по полочкам, а у меня вечная мешанина из «да» и «нет».
По опыту я знаю, что решение придет само собой, что мне «подскажут» и эта река, и дальний лес, а тихие воды унесут мою грусть-печаль в дальние дали, за мхи-болота, за осиновы колода… Решение всегда приходит от сердца. Не от ума, вечно бунтующего, неспокойного, а от тихого, любящего сердца. Так всегда было и так всегда будет. От ныне и до века, и во веки веков, как говорит моя мама.
Пойду, пожалуй, домой. Утро вечера мудренее. Выпустил назад в реку пару плотвичек и бронзового карася размером с ладошку и пошёл по выбитой копытами деревенского скота дороге.
Деревня по взгорку сплошной стеной плетней отделилась от лугов. Огороды, сады да бани, и всего два прогона для скота. Картина художника-минималиста, привычная и почти уже не замечаемая. А внизу остались река, замысловато петляющая по лугам, лес, темнеющий на том берегу.
Сколько же лет назад я сидел здесь же на взгорке, на этом же самом камне. Тогда я уезжал в Ленинград, и мне было не по себе. Я не знал, не мог знать, что там, впереди, что ждёт меня в городе на Неве, вдали от родного дома. И вот я опять здесь, и опять меня ждёт дальняя дорога. И вновь я не знаю, что меня ждёт вдали от дома.
Я смотрел на луга и реку, на далёкое стадо коров, а на душе, как перед прыжком над пропастью — пустота. Пустота до звона в ушах. Странное чувство, будто я уезжаю насовсем или что не вернусь прежним.
Сидел недолго. Сиди не сиди, а идти надо.
У прогона, за огородами, на своей любимой скамеечке сидел Фёдор Тимофеевич, старик безвредный, говорун и балагур. Он не носил ни усов, ни бороды и этими разительно отличался от деревенских стариков. На все подтрунивания неизменно отвечал: «А что мне борода? У кого род богатый, у того борода. А какое у меня богатство? Любушки моей, поди, уж 10 лет как нету, а сын растяпа да пьяница, вот и всё моё богатство. Одна отрада — невестка! Вот уж Бог послал, век молиться будешь, да не отмолишься за любовь да за ласку. Такое золото да такому охламону в руки. И из-за неё, из—за голубушки и не помираю, небо копчу, от супостата берегу. А что про душу думать — без нас там все надумано».
Я знал, что он каждый день вечером ждёт свою невестку Софью. Она колхозный агроном и часто домой из посёлка возвращается через лес и речку, так много ближе.
В деревне шила в мешке не утаишь. Все знали, что дом держится на ней, что её непутёвый муж редко бывает трезвый.
— Ваня, сынок, уважь старика, посиди со мной.
В руках Фёдор Тимофеевич держал лёгкую из ошкуренной лозы палочку. Выцветшие от возраста его глаза слезились, и он часто вытирал их платочком.
— Ваня, старый я стал, помирать давно пора, да бог смерти не дает.
— Что вы, Фёдор Тимофеевич, живите.
— Куды уж там, живите, существую я, Ваня, силов больше нет за жизнь цепляться. Так вот ведь без смерти не умрёшь. Меня ведь, сынок, еще при царе—батюшке крестили. Мхом уже весь зарос, что твоя щука, что в позапрошлом годе на Дарницких прудах спымали. Во-о, какой я старый. Эх… Мать частна! — Он махнул рукой. — Матушка всё по головке гладила да ласкала, младшенький я был. Четверо нас было-то. Лизавете, сестрице моей, когда я народилси, уж пятый годок шёл. Всё нянчила меня, на руках носила. Мы с ней как ниточка с иголочкой были, куды она, туды и я. Старшие-то братья все по хозяйству с батюшкой. Эх, Ваня! Крепко мы жили, недостатку ни в чем не было. Ну и работали от зари до зари. Пять коров, да лошадей тройка да овцы, да поросяты… А уж гусей да кур не считали. Пчёлок держали, сахару на вкус даже не знали.
Вздохнул, перекрестился: