Михаил Паутов – Экзотика (страница 2)
Крис Вуд привел двух телок. Одна оказалась полуавстралийкой-полурусской (но по-русски ни бэ, ни мэ), другая – гречанка. Вот так сюрприз встретить гречанку в Гонконге! Я как раз только что с Кипра. Впрочем, чему я удивляюсь – в наше время немудрено встретить кого угодно где угодно. «Вот он, – Петунья Арсуага показала гречанке на меня – любит греческих женщин». Это правда. Но не только женщин. Я вообще-то сам грек по рождению и человек Античности по духу, если угодно. Мы с гречанкой поздравили друг друга с Пасхой, дважды поцеловались и распрощались.
В Дублине мы – я, Винсенто с женой и Лаура – снимали дом у железной дороги. Дом как дом, но в гостиной во всю стену были наклеены фотообои с изображением Джойса. И то верно: какой же Дублин без Джойса? Это все равно что Монреаль без Эмиля Неллигана или без оратории Сен-Жозеф или без «Монреаль Канадиенс» или без меня, который тоже был частью этого пейзажа какое-то время. Я колесил на автобусах вдоль и поперек Монреаля, предпочитая отдаленные уголки, вплоть до таких экстремумов, как Бу-де-л’Иль – восточная стрелка острова, где я, увлекшись движением в сторону лесистых островков, поднимавшихся над белой равниной застывшей огромной реки, чуть было не ушел под тонкий лед сен-лоранской стремнины, и был, к счастью, вовремя остановлен грубыми окриками квебекских рыбаков-подледников, сгрудившихся вдоль берега. В то время я жил еще на Сноудоне. Потом переехал в тихий Доллар-дез-Ормо и проводил свободное время по большей части в задумчивых прогулках по обширным окрестным лесопаркам Буа-де-Льесс и Буа-де-Сарагэ, выходящим к низкому берегу Ривьер-де-Прери. Название места – Доллар-дез-Ормо – волновало мое воображение. И не спроста. Выяснилось, что так звали молодого французского аристократа XVIII века, чье имение находилось в этих местах. Однажды этот молодой человек с товарищами предпринял экспедицию вглубь Канады, где был пойман ирокезами или алгонкинами и благополучно съеден вместе со своими спутниками. Судьба!
Как-то сидел я с двумя сотоварищами на балконе, предварительно скинув с него засохшее голубиное гуано на головы беспечных прохожих. Пили пиво. Три табуретки и какой-то ящик вместо стола. И вдруг я взглянул на эту мизансцену как бы со стороны и почувствовал, что мы все трое вместе с антуражем очень похожи на рублевскую «Троицу». Мы как бы находились внутри иконы. А ведь есть еще «Троица», подумал я, в соборе Киприану и Устиньи в кипрском Менико, написанная в своеобразной индийской манере. Тут я услышал бой барабанов, трубный глас и рокот толпы. Через минуту по улице Хайман прошла процессия: впереди мужчины в шитых золотом халатах, чалмах с перьями, с кривыми широкими саблями на плечах. За ними – грузовики, обвитые цветочными гирляндами и пестрая людская толпа. Сикхи праздновали какой-то свой праздник. Двигались они в сторону близлежащего храма Гурудвара. От несказанности зрелища я пошел отлить. В водном кружке унитаза всплыла и встала предо мной карта Индии – но не географической Индии, а другой, потаенной, «Индии духа» Гумилева. Однако не об Индии думал я. Мысли мои в этот момент всецело определялись местом моего пребывания. Обычно пересечение струи с кружком унитаза дает изображение греческих букв – Ф или Ψ – манифестирующих себя как знаки физического или психического мира соответственно. Вспомнилась недавно прочитанная новость, что в СССР туалетная бумага появилась только в 1969 году благодаря производству этого важного продукта, налаженному на Сясьском ЦБК. До этого подтирались преимущественно газетами. Дальше цепочка ассоциаций привела к моей тете – прожженной коммунистке, – которая до сих пор на даче вытирает жопу газетой «Завтра», а потом компостом из собственного говна и газет «Завтра» удобряет огурцы, которые затем идут ей в пищу и неизбежно превращаются в новую партию испражнений. В этом метаболизме материи воистину есть нечто гамлетовское: король – червь – рыба – король или огурцы – тетя – газета «Завтра» – огурцы… Ночью мне приснился сон: я на каком-то вокзале встречаю поезд из Индии. Вот в конце перрона показался состав, ведомый странным локомотивом, как две капли воды похожим на дачный дом моей тети, из трубы которого валит густой черный дым. Машинисты в форменных мундирах и чалмах сидят на веранде и пьют чай из самовара. Поезд прибыл, машинисты с самоваром выскочили на перрон и забегали по вокзалу в поисках кипятка. Тут же, на вокзале, я встретил свою любовь, но почему-то оказался ростом ей по грудь, и, наконец, очнулся в постели с Петуньей Арсуагой.
С любовью своей, теперь уже навсегда потерянной и полузабытой, я встретился в Дубае. Она играла на рояле в музыкальном салоне – и как играла! И пела. Джейсон Фалла за завтраком указал на нее, я обернулся (так как сидел к ней спиной), и тут меня пронзило блоковское: «всегда без спутников, одна, дыша духами и туманами, она садится у окна…». Я увидел ее в образе Незнакомки в восточном антураже – образе, который я давно искал, но нигде и ни в ком не мог найти. За год до этого в бразильском Сан-Пауло, как бы бессознательно предощущая эту встречу, я после изрядной дозы кашасы – местного рома – спустился, покачиваясь, в музыкальный салон отеля, сел за пустующий рояль и стал рефлексировать под случайные комбинации звуков. Любовь – вещество довольно тонкое и летучее. Помню, в детстве я лепил разные конструкции из снега и играл в «Древнюю Мексику». Девочка – моя одноклассница – вилась вокруг меня с интересом и спрашивала, почему я не играю в Древнюю Грецию. Меня это раздражало. Услышать бы мне ее тогда! Это был зов мойры – зов, которому я тогда по малости лет не последовал. Сейчас бы я, конечно, сыграл в Древнюю Грецию, но время ушло… И игры теперь, конечно же, другие. Я вот думаю, как бы мне квалифицировать мой эксгибиционизм: как постыдную девиацию, асоциальное поведение, вызванное хулиганскими побуждениями, или же как художественный акционизм. Я склоняюсь к последнему. Действительно, чем не передвижная выставка для женщин и школьниц? И чем я не передвижник? Может, рылом не вышел? Да ведь в эксгибиционизме рыло – не главное… Иными словами:
Основной формат: Inf = ‘вытереть жопу’. Расширенный формат: Inf < a > = ‘вытереть жопу газетой «Завтра»’, где а = ‘газета «Завтра»’.
Ассамбляж цели: Т = << агенс (1) > < технология управления (2) > < техника (3) > < исходный объект (4) > < технология производства (5) > < место (6) > < конечный объект (7) >>.
(1) = ‘тетя’; (2) = ‘ручное управление, доведенное до автоматизма’.
(3)1 = ‘посрать, вытереть жопу газетой «Завтра» и бросить последнюю в торчок’; (4)1 = ‘говно’; (5)1 = ‘совместное перегнивание говна и газет «Завтра» в реакторе’; (6)1 = ‘дачный вонючий торчок на улице с сердечком на двери’; (7)1 = ‘компост для огурцов’.
(3)2 = ‘достать компост из торчка и добавить его в почву в парнике с огурцами’; (4)2 = ‘компост для огурцов’; (5)2 = ‘выращивание огурцов в парнике на компосте из торчка’; (6)2 = ‘парник с огурцами’; (7)2 = ‘огурцы’.
(3)3 = ‘собрать и слопать огурцы’; (4)3 = ‘огурцы’; (5)3 = ‘сбор, поедание и переваривание огурцов, сопровождаемые чтением газеты «Завтра»’; (6)3 = ‘дача’; (7)3 = ‘говно’.
Очевидно, в силу цикличности процесса: (4)2 = (7)1; (4)3 = (7)2; (7)3 = (4)1.
Соответственно: (3) = < (3)1,(3)2,(3)3 >; (4) = < (4)1,(4)2,(4)3 >; (5) = < (5)1,(5)2,(5)3 >; (6) = < (6)1,(6)2,(6)3 >; (7) = < (7)1,(7)2,(7)3 >.
Следовательно: Т = << (1) > < (2) > < (3) > < (4) > < (5) > < (6) > < (7) >> = << (1) > < (2) > << (3)1,(3)2,(3)3 >> << (4)1,(4)2,(4)3 >> << (5)1,(5)2,(5)3 >> << (6)1,(6)2,(6)3 >> << (7)1,(7)2,(7)3 >>>.
Мыслить спекулятивно – описать – формализовать – виртуализировать – применить – внедрить – практиковать…
То одержимый, то утомленный, я мало-помалу создавал язык своей жизни. И чем более я углублялся в этот процесс, тем более язык этот становился языком для меня самого, увеличивая тем самым пропасть непонимания между мной и миром. Я превращался в того мученика дантова ада, который был наказан тем, что мог говорить только сам с собой, поскольку ни его языка никто не понимал, ни он сам не был способен понять других.
Помнится, в девяностые годы была у меня начальница – полугречанка, – которая при всяком удобном случае (к месту и не к месту) называла себя бисексуалкой и гордилась своей способностью общаться с бандитами. Я неоднократно заставал ее в мужском туалете зависшей над писсуаром, в который она самозабвенно мочилась.
Я никогда не был графоманом. Наоборот, меня всегда беспокоила моя слишком низкая писательская продуктивность. Но бывали моменты, когда создание текста превращалось для меня в настоящую манию, одержимость. Так однажды писал я рассказ – не так как сейчас, набивая фрагменты на планшете и отправляя их на «облако» или в виде письма самому себе по электронной почте, или наговаривая на диктофон – а по-старинке – авторучкой на бумаге. Кто-то (а разве в такие самозабвенные моменты обращаешь внимание на что-либо, кроме текста?) постоянно намеренно или непроизвольно мешал мне, задевал, что-то говорил под руку, брызгал слюной в ухо. И я не нашел ничего лучшего, как переместиться на вокзал и продолжить работу там. Вокзал, конечно, не самое подходящее место для творческого уединения, но тогда я был как в тумане или во сне… Устроился на скамеечке за каким-то столиком, сижу, значит, работаю, и вдруг ручка перестала писать. Я опять как в тумане бреду наощупь к ларьку, покупаю связку авторучек, десять бутылок пива, возвращаюсь на вокзальную скамейку и продолжаю: