Михаил Орлов – Смерть на Босфоре (страница 45)
«Неужто все зря? Неужто зря поверил Алексию, неужто он лгал? Впрочем, при нем все складывалось как раз хорошо: с Литвой замирился, а Тверь и Нижний склонили головы… Может, прав дедушка Калита, завещавший не ссориться с Ордой? Так ведь вроде и не ссорился, но когда ханов несколько, как понять, какой истинный… Почему же тогда Тохтамыш обрушил свой гнев на Москву, а не на Рязань или на Нижний? Что подвигло его к этому? Отчего, наконец, мои друзья в Сарае-Берке так поздно предупредили обо всем? Разве мало посылал им подарков? Не понимаю, ничего не понимаю, голова идет кругом… – набатом стучало в висках, лишая покоя. – Воистину, чтобы так жестоко покарать меня, провидение по своей страшной прихоти выбрало именно ту пору, когда будущее представлялось таким радостным и безоблачным. Эх, нет любезного моему сердцу Митяя, некому подсказать, что делать… Господи, надоумь раба своего, чтобы не тыкался, как слепой котенок… Ох, как тягостно, как тоскливо на душе».
Чтобы развеяться, князь надумал посмотреть на сосланного в Чухлому Пимена. О художествах посольских в Царьграде Дмитрий Иванович уже знал все или почти все, но до того ли в эти скорбные дни… Тем не менее отправился в поездку.
Чухлома стояла на поросшем тростником и осокой берегу озера, вид имела неказистый и славилась разве что жирными карасями, вылавливаемыми здесь. Таких городков на Руси имелось немало, и если один из них даже исчезнет в огне пожара или вследствие иного бедствия, то никто тому не опечалится, кроме его жителей. Когда и зачем построили сей населенный пункт, все давно забыли, а он все стоял и стоял.
Узкой лесной дорогой, почти тропой, Дмитрий Иванович подъехал к Чухломе. У потемневших от времени и непогоды настежь распахнутых ворот мальчишка в грязной заплатанной рубашонке пас гусей, а в теньке на скамье под овчиной дремал пожилой стражник. Да и кого здесь опасаться, кроме диких зверей? Медвежий угол…
Князь беспрепятственно проследовал до главной городской площади, остановился у двора наместника Глеба Уварова и ударил плетью в ворота. Тут же выскочил разъяренный холоп (кто осмелился так баловать, что за наглость?!), но увидав князя, ойкнул и скрылся. Торопливо натягивая кафтан и путаясь в широких рукавах, выбежал наместник.
Вскоре по городу пронесся слух о приезде государя, отчего все пришли в замешательство – никто не помнил здесь таких высоких гостей. Год сменялся годом, век веком, и ничего подобного не случалось в этой глуши, а тут нате, сам великий князь пожаловал…
Не слезая с коня, Дмитрий Иванович окинул склонившегося перед ним Уварова строгим взглядом и спросил:
– Где сосланный сюда архимандрит Пимен?
Бледный, как полотно, плохо слушающимся от волнения языком наместник выдавил из себя:
– Упросил меня, окаянный, дозволения съездить в обитель Покрова Пресвятой Богородицы. Отпустил, но с приставом. Коли оплошал, прости Христа ради, не ведал того, что творю.
– Ну если с приставом, то что ж… А далече дотуда?
– Верст семь или около того, – обрадованный, что князь не осерчал, отвечал Уваров.
– Как он тут?
– Сперва хорохорился. Мол, патриарх его не оставит в беде, а теперь сник… Молится да рыбу ловит. Уж какой чревоугодник, а еще иноческого звания… Говорит, его желудок весьма чувствителен к еде, вот и старается…
– Собирайся, в монастырь дорогу покажешь, – велел князь.
Обитель Покрова Пресвятой Богородицы стояла на гористом западном берегу озера. Основал ее при содействии местного князя Дмитрия Федоровича ученик Сергия Радонежского Авраамий, проповедовавший в здешнем краю среди местного языческого населения.
Монастырь оказался на удивление многолюден даже по московским меркам, в нем обитало около сотни иноков и послушников, что совсем не мало, не считая богомольцев, стекавшихся туда припасть к чудотворной иконе Пресвятой Богородицы.
Не желая ударить лицом в грязь, Уваров выслал вперед гонца, дабы предупредил игумена о приезде князя. У монастырских ворот Дмитрия Ивановича встречала вся братия. Один из чернецов показался ему знакомым. Поинтересовался:
– Кто таков?
– Инок Кирилл, доставивший тебе, государь, известие о смерти архимандрита Михаила, которого ты за то сослал сюда…
«Ведь и правда. Начисто забыл о нем», – поморщился князь и спросил:
– Ну и как тебе здесь? Не обижают?
– Нет, игумен ко мне ласков, но зимой тут уж больно тягостно, белого света, почитай, не видно и холода неземные…
– Коли так, то более не держу тебя, – смилостивился Дмитрий Иванович.
Не обращая более ни на кого внимания, уединился с Пименом в часовне и спросил того:
– Как же ты, окаянный, посмел мою грамоту подделать?
– Ради твоего блага, государь. О твоей пользе радел, о другом не помышлял. Да и русскую церковь сиротой оставлять негоже.
– Хитришь… Святейший патриарх, однако, о тебе хлопочет… Только зря…
Услышав, что Нил о нем не забыл, Пимен радостно сверкнул глазами:
– Так отпусти… Более преданного сторонника тебе не найти.
– Попроси о том Бога: мол, надоело мне прозябать в Чухломе, помоги, Господь. Авось и посодействует, – с ухмылкой присоветовал князь.
Услышав такую откровенную издевку, архимандрит только насупился, а Дмитрий Иванович между тем продолжил:
– А долги, которые ты наделал, – как с ними быть? Или ты заплатишь?!
– Позволь только сесть на митрополию…
– Ишь, какой шустрый, – буркнул великий князь и, ничего не ответив, вышел.
Киприана и великую княгиню Евдокию Дмитриевну с княжичами и княжнами выпустили из Москвы без челяди и охраны, мол, у нас каждый воин на счету. С ними позволили ехать только кормилице новорожденного младенца Андрея. Одной подводой управлял владыка, другой – княгиня, и довольно ловко, будто всю жизнь занималась извозом.
На Ростовской дороге хозяйничали шайки разбойников, потому путники непрестанно молили Пресвятую Богородицу о заступничестве. Добрались до Радонежа и там взяли для охраны дюжину стражников, с радостью отправившихся подальше от театра военных действий.
Трясясь в подводе, Киприан размышлял о волнении в Москве и не мог взять в толк, отчего такой тихий, покорный народ вдруг взбесился… Невольно вспомнил рассказ одного из своих знакомых с Афона об ужасах, пережитых тем во время восстания в Фессалониках, и у него мурашки побежали по спине. Когда там начался мятеж, знакомый Киприана укрылся в колодце на акрополе, а вскоре наверху началась резня. Предсмертные крики родственников и друзей, доносившиеся до него, леденили сердце. «Не дай Бог такому повториться здесь… Деспотизм любого правителя – ничто по сравненью с жестокостью озверевшей толпы. В ней не одни вожаки виновны в злодеяниях, а все одновременно грешны и безгрешны, на каждом кровь… Тем не менее желание свободы вполне естественно, и с этим ничего не поделать», – думал митрополит, хотя всем своим существом боялся и ненавидел восставших, О, эта жуткая купель свободы! Многие жаждут окунуться в нее, но очарование ее обманчиво и подобно миражу, увлекающему в бездну хаоса и преступлений.
В Переславле-Залесском Киприан распрощался с Евдокией Дмитриевной и направился в Тверь…
Там его встретили со всеми причитающимися его сану почестями. Вместе с епископом Евфимием Висленем в присутствии великокняжеского семейства он отслужил обедню в храме Святого Спаса, главном соборе города, и произнес проповедь о том, что какое бы положение ни занимал человек, он только раб Божий и должен заботиться о спасении души, ибо в Евангелии от Матфея сказано: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей навредит…»
В Твери давно воздвигли каменный кафедральный собор Святого Спаса, украсили его мраморными полами, навесили в нем медные двери, а год назад позолотили купол. В XIV веке такое было редкостью. Однако довольствовались дубовым, обмазанным глиной кремлем. Надеялись на Бога, но тот, случалось, подводил, тогда расплачивались за свою самонадеянность.
Тверь не принимала участия в Куликовской битве, никто и не рассчитывал на то, ибо тому имелись веские причины – дед, дядя, отец и старший брат нынешнего государя Михаила Александровича приняли мученическую смерть в Орде[94] по наущению московских князей.
Великий тверской князь знал, что после кончины митрополита Алексия Дмитрий Иванович не принял Киприана и тот проклял его, но весной прошлого года московский князь вдруг пригласил его в Москву. Почему? Михаил Александрович был заинтересован если не в поддержке церковью своей политики, то по крайней мере в ее нейтралитете, ибо годы святительства Алексия вспоминал с содроганием как тяжелые и скорбные для Твери. Чтобы разобраться в этом, пригласил митрополита к себе, но и после разговора с ним ничего толком не понял.
Михаилу Александровичу минуло сорок девять, но выглядел он моложе своих лет – был строен и худощав, походку имел легкую, пружинистую, в душе оставался таким же азартным и нетерпеливым, как четверть века назад, любил повеселиться, не чураясь простого народа, и посмеяться, в том числе над собой. В народе его любили, поскольку судебные тяжбы он разбирал на удивление беспристрастно, не изнурял людей повинностями, правда, не давал ему и разгуляться.
Он появился на свет в Пскове, куда бежал его батюшка после антиордынского восстания[95] в Твери. С восьми лет его обучал в Новгороде архиепископ Василий Калика, славившийся своей книжностью. Библейские предания, беседы с наставником и окружающая жизнь странным образом перемешались в отроческом уме, отчего все вокруг казалось чудным и предивным. Его не готовили к государеву венцу и смотрели сквозь пальцы на не свойственную сыну великого князя ученость, так как кроме погибшего в Орде Федора он имел еще двух старших братьев – Леонтия и Всеволода, но чума расчистила ему дорогу к престолу.