Михаил Орлов – Смерть на Босфоре (страница 24)
– Не ходи, княже, за реку, сам пропадешь и воинство православное погубишь. А ну как татары перережут нам путь к отступлению…
С этим не согласился дерзкий Андрей Ольгердович:
– За Дон, государь, дабы малодушные не повернули вспять. Вспомни: Ярослав Мудрый, переплыв Днепр, велел оттолкнуть ладьи от берега, чтобы никто не бежал, и побил Святополка Окаянного[65]. Тебе подобает поступить подобным же образом. Не в силе Бог, а в правде.
В самом деле, на левом берегу возможно было дать лишь оборонительное сражение, а переправившись, надлежало действовать наступательно, иначе – верная погибель. При этом река защищала с тыла – ни литовцы, ни рязанцы, коли последние и правда в союзе с Мамаем, уже не ударят в спину, да и глубокий обход конницы, любимый ордынцами, не удастся. Однако при всем этом река отсекала и путь к спасению, родному дому и прежней жизни. Тем не менее стоять, прикрывшись Доном, бессмысленно и опасно – убеждал Андрей Ольгердович.
Выслушав мнения воевод, Дмитрий Иванович медленно поднялся и обвел всех взглядом обреченного. Так смотрит на мир висельник, когда палач накидывает ему на шею петлю. Все напряглись, ибо решалась судьба каждого.
– Лучше бы нам вовсе не выходить против безбожных ордынцев, нежели, явившись сюда, ждать, пока нас всех перебьют. Грядет суд Божий, не робейте, стойте за веру до конца, и мы одолеем… – молвил князь и велел навести пять мостов по числу полков.
Всю ночь и часть следующего дня переправлялись на другой берег, а затем порушили переправы, и бревна плыли по реке, удивляя живущих ниже по течению.
Перед москвичами и их союзниками лежало не тронутое сохой поле, ограниченное Доном с Непрядвой и изрезанное оврагами. К югу местность постепенно повышалась в сторону Красного холма. На левом фланге шумела дубрава, а правый упирался в овраг, по дну которого струился обмелевший ручей – из него воины брали воду.
Весь день князья и воеводы строили полки, бряцало оружие, ржали кони, а в степи, подальше от людской суеты, звенели голоса перекликавшихся меж собой перепелов, которых здесь водилось великое множество.
К вечеру подошел Мамай и разбил свой стан. На вершине Красного холма у цветастого шатра развевалось белое знамя с золотым солнцем, а вокруг царили шум, гам, суета, скрипели повозки, ржали кони, кричали верблюды, воины разводили костры, чтобы приготовить ужин. Перед битвой следовало поплотнее набить брюхо, поскольку голодному не победить сытого.
С недоумением и любопытством с высоты холма Мамай взирал на безумцев, выступивших ему навстречу. «Дмитрий совсем голову потерял, коли пришел сюда. За такую дерзость он дорого заплатит», – думалось темнику.
Он был уверен в себе, как никогда, более сильной армии он еще не имел, и все же ему долго не засыпалось. Вспомнился отец. «Будь честен перед собой, а о других не заботься. Не жалей денег дервишам, и они на руках внесут тебя в рай…» – наставлял старик.
В передовом русском полку тоже не спалось. Здесь в зипунах и лаптях ждала утра пехота. От нее требовалось только смягчить первый, страшный натиск неприятеля. Предвидя свою участь, тут заранее почитали себя покойниками и, беззвучно шевеля губами, в грешных молитвах поминали себя как убиенных.
Близость смерти обострила жизненные силы, мало кто сомкнул глаза в ту ночь – люди в последний раз любовались чистым звездным небосводом, завтра увидеть его уж не чаяли. Ожидание гибели казалось невыносимым, и слабые духом украдкой всхлипывали. Жизнь представлялась такой прекрасной, так хотелось еще пожить и подышать этим воздухом…
До тех пор, пока не стал известен исход битвы, в Москве, Ярославле, Великом Ростове, на Белоозере и во многих других местах женщины, проводившие кормильцев в войско – уже не жены, но еще и не вдовы – день и ночь молили Всевышнего о своих близких… Все были едины в этом страстном, неудержимом порыве – от последней измордованной жизнью холопки и до великой княгини Евдокии Дмитриевны. Церкви и часовни были отворены с раннего утра и до глубокой ночи для молящихся, священники хрипли и валились с ног от усталости, в непрерывной череде церковные службы следовали одна за другой. Тягостной неизвестностью, словно пеленой тумана, заволокло Русь. За закопченными срубами изб и за стенами теремов тоскливо и протяжно ныл, разрывая души и предвещая беду, пронзительный осенний ветер.
Настало утро, но Куликово поле застилал туман. Под его прекрытием незаметно для ордынцев великий князь поставил в дубраве засадный полк под началом Владимира Серпуховского и боярина Боброка. Только к полудню туман начал рассеиваться. Когда наконец все смогли рассмотреть белое знамя с золотым солнцем на Красном холме, великий князь Дмитрий Иванович сел в седло, тронул коня шпорами и направился в передовой полк.
Близилось страшное и небывалое. Говорят, Всевышний проверяет человека, посылая ему испытания, но тогда, в сентябре 1380 года от Рождества Господа нашего и Спасителя, или, иначе, в 6888 году от сотворения мира, в день Рождества Богородицы, Он послал испытание целому народу…
Часть вторая
(сентябрь 1380 – осень 1383 годов)
Из беседы с Мартинианом Еремей понял только одно: архимандрит не из дураков, хотя и прикидывается простачком… Если к этому присовокупить подслушанный Симеоном рассказ Кочевина-Олешеньского об «Апостоле Луке», то получалось, что Мартиниан вслед за Шолоховым посещал Михаила перед кончиной. От этого в душе поселилась некая тревога, будто упустил нечто важное, а что – не припомнить.
Поглаживая по загривку Веню, который только из снисходительности позволял такую фамильярность, Еремище долго размышлял о том, как вывести архимандрита на чистую воду, и решил ловить на живца.
Однажды как бы ненароком он встретил Мартиниана неподалеку от монастыря Спаса Человеколюбивого:
– Будь здрав, отче. Как поживаешь?
Архимандрит расплылся в сладчайшей улыбке, хотя его глаза смотрели настороженно и совсем не ласково, но последнее могло и померещиться.
– Благодаря милости Господа жив-здоров, но загадывать наперед не берусь, ибо уже ощущаю холодное дыхание старости. Впрочем, в ней есть своя благость, страшусь лишь немощи… А как твой розыск?
– Лучше некуда, – ответствовал Еремей, оглянулся по сторонам – нет ли посторонних, придвинулся к Мартиниану и понизил голос: – Отыскался служка. Правда, пока молчит, но ничего, и не таким языки развязывал.
Глаза Мартиниана на миг остекленели. Он перекрестился и попытался разузнать какие-либо подробности, но безуспешно.
– Знаю, ты человек надежный, но это дело княжеское, а потому уж извини… Не стану более отвлекать тебя от благочестивых мыслей. Будь здрав, отче, – попрощался Еремище и заторопился прочь, а Мартиниан еще долго стоял в глубокой задумчивости и смотрел ему вслед.
Наутро, накормив Веню, Еремей покинул подворье, но не сделал и нескольких шагов, как почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернулся – неказистый рябой горбун в рясе разглядывал его, перебирая четки и шевеля пухлыми губами. Вроде как читал молитву. За время прогулки Еремище несколько раз украдкой оглядывался – горбун плелся следом. Занятно! Вернувшись на подворье, поинтересовался у одного из чернецов, нет ли среди посольских горбуна, и тот вспомнил:
– Как же! Есть один, коломенский дьячок, келейник Мартиниана… Бирюк, нелюдимый, хорошо хоть не кусается…
«Значит, клюнуло!» – понял Еремище, поделился своим открытием с Симеоном, и они изобрели рискованную, а со стороны может показаться и глупую штуку…
Наутро горбун с удивлением наблюдал за тем, как Еремей, сидя на завалинке, дрессировал черного котища, заставляя его то подпрыгивать за царским желудем (так на Руси называли грецкие орехи), то приносить его в зубах, будто вознамерился податься в скоморохи…
Тем временем Симеон снял домик в Вигле, районе, имевшем дурную репутацию. Если червям нравятся разлагающиеся трупы, то тем, кто не дружил с законом, был сладок и приятен здешний воздух. Тут они чувствовали себя в полной безопасности.
Когда Симеон пояснил, как добраться до снятого дома, и передал Еремею ключ, тот посадил кота в заплечную суму, направился на улочку Святых Утопленников, вошел там в ничем не примечательное жилище и запер за собой дверь. Потом он через щель в ставнях наблюдал, как горбун, следивший за ним, немного подождав, заковылял прочь.
Когда на город опустились сиреневые сумерки, в конце улицы показались две тени. Поравнявшись с домом, снятым Симеоном, один из незнакомцев достал топор и как ни в чем не бывало принялся снимать дверь с петель. Стражников он не опасался – те уже сидели в трактирах и попивали винцо, предоставив каждого его участи.
– Эй, Шишка, – раздался приглушенный голос Мартиниана, как только взломщики проникли в дом.
Ответа не последовало. Незваные гости зажгли свечи и принялись обследовать помещение за помещением. Из-под одной из дверей пробивался слабый свет. Открыв ее и переступив через порог, они увидели Еремея с мечом в руках. Тут же кто-то невидимый со скрежетом задвинул засов у них за спиной.
– Попались, голуби, – криво усмехаясь, молвил чернец и присовокупил к тому несколько слов, без которых русскому никак нельзя.
Архимандрит и дьячок безмолвно взирали на княжеского соглядатая.
– Ну что, буйные головушки? Молитесь об упокоении своих грешных душ, на сей раз вы влипли… – молвил он.